За порог он выходит, крепко стиснув трость. Избавиться бы уже от этой штуки, но за пределами больницы он стал ходить тяжелее. Раньше Морис во всём винил больничную обстановку, её угнетающий, расписанный по часам быт. Думал, что после выписки дышать станет легче. Никакой дотошной опеки, никто не следит, почистил ли ты зубы, сходил ли в туалет, никто не меняет тебе простыни, не приносит лекарства на подносе — ты сам по себе. Но почему-то всё получается не так, и теперь Морис не знает что или кого винить. Нужно просто справляться с этим в одиночку.
Сегодня он идёт в лавку. Ковыляет пешком. Она совсем недалеко от дома, но времени на дорогу уходит немало. Оказавшись внутри, Морис сразу запирает дверь, он пока не готов к посетителям. Даже сперва думает не включать свет, но тут же одёргивает себя за эту иррациональную дурь.
Он останавливается посреди зала и смотрит по сторонам. Странно, но лавка ассоциируется у него с семьёй даже больше, чем дом. Морис помнит её ещё с того времени, когда только пошёл в школу, помнит, как она менялась с годами, он сам помогал красить стены несколько раз. Он спешил сюда после уроков, лавка была его волшебным королевством.
Отец, когда не нужно было никуда выезжать на оценку антиквариата, почти всё время проводил за прилавком: что-то читал, заполнял документы или отпускал покупателей, а между делом отвечал на бесконечную болтовню Мориса. Он говорил всегда тихо, размеренно, носил огромные квадратные очки для зрения, в которых походил на Элтона Джона, и если Морис начинал быть слишком навязчивым, отец опускал их на кончик носа, смотрел на него внимательно и отправлял заняться каким-нибудь делом. Иногда он просто прятал шоколадку в одной из шкатулок или в ящике одного из столов и предлагал Морису её поискать, но бывало, что в лавку приносили какой-нибудь разбитый бюст или тарелку, и отец доверял ему их склеить. Когда Морис впервые вернул Цезаря без всякого следа трещины, отец посмотрел на него сначала поверх очков, потом через них и сказал:
— Джерри, иди посмотри, не пойму: это я старый слепец или наш сын — юный гений?
Он всегда называл жену Джерри, и хотя Мориса это смешило, такое сокращение от Марджери, конечно, подходило ей больше, чем Мардж. Она была энергичной, юркой и много улыбалась. Всегда умела задать рабочим будням праздничный настрой.
Обернувшись, Морис подходит к кадке с её любимым домашним клёном. Теперь он осунулся из-за редкого полива, и стоит коснуться одного цветка, как он остаётся на ладони. Мама в шутку называла его Густавом и поставила у входа, чтобы он встречал гостей. С него Морис и решает начать. Рутинной работы в лавке, пожалуй, достаточно. Но он не готов так сразу погрузиться в рутину. Ему нужно привыкнуть. Он приносит воду и опрыскиватель, аккуратно снимает увядшие цветки и подрезает некоторые ветки. Есть что-то трепетное в этом занятии. Вот и мамы нет, а куст, о котором она заботилась, проживёт ещё много лет.
— Здравствуй, Густав, — говорит Морис, как это делала Нэнси, когда заходила в лавку. Если это было холодное время года, она добавляла: не хочешь взять моё пальто?
Морису хочется сползти на пол, свернуться и закрыть глаза, но вместо этого он идёт в свою мастерскую по узкой крутой лестнице. Когда-то здесь был лишь склад поломанных вещей, которые попадали в лавку разными путями, но со временем Морис изучил множество разных техник реставрации и дал каждой вещи новую жизнь. Теперь здесь насыщенно-голубые стены, полки из светлого дерева и деревянный потолок. Здесь просторно и тихо, это никогда раньше не мешало, а теперь кажется, что воздух холодный. Морис думает, что неплохо было бы включить музыку, и вспоминает, что где-то есть проигрыватель в чемодане — на продажу.
Он долго возится. Находит проигрыватель в шкафу, достаёт и какое-то время бессмысленно разглядывает. Кажется странным, что чемодан жёлтый, почему-то помнилось, что он не такой яркий. Потом умащивает его на рабочем столе и включает в розетку. Из пластинок здесь только джаз, Морис и не помнит, чтобы когда-нибудь его слушал, но идти обратно по лестнице он не хочет, и потому включает Эллу Фицжеральд. Стоит, слушая задумчиво, потом оглядывается. Думает повесить тут пару картин, которые нарисовал в больнице. Без картин это как будто не его мастерская. Не его реальность.
Он открывает тубус и разворачивает полотна, но, разглядывая их, чувствует себя странно, как если бы это были не картины, а его внутренние органы. Как если бы душа, боль, печаль тоже были органами и их можно было отделить от тела и повесить на стену. Раньше все это казалось ему другим, приносило лёгкость. А теперь хочется взять и запихнуть все полотна в ведро, чтобы больше никогда не видеть. Наконец он решает повесить только одну картину — портрет Нэнси, а остальные убирает в шкаф. Это была и её реальность тоже. Стол у окна, домашнее задание на завтрашний день, запах песочного печенья. Иногда во время рисования она покачивала ногой под столом и напевала эту бесконечную французскую песенку, пока Морис к ней не присоединялся: