Но от этого ему никуда не деться ещё долго, такова уж человеческая натура — все норовят высказать, как им жаль его, напомнить, как он несчастен и одинок, жалость окружающих снисходительна. Мадам Дюваль, которая забирает свой стул, спрашивает бордовыми губами:
— Ох, Морис, милый, как же вы справляетесь?
Хотя ну что, в сущности, изменится, если она об этом не спросит? Только ему не придётся врать, что он ничего, как-то справляется.
Даже чопорный мистер Аронофски в белой шляпе, забирая Дрезденский пейзаж, не выказывает своей привычной придирчивости, не разглядывает картину, опустив к ней аристократически прямой нос, а лишь бегло смотрит, кивает и даже порывается оставить сдачу, на что Морис реагирует несдержанно, резко, а потом извиняется.
Он надеялся, что с людьми станет легче, а выходит наоборот. Всё идёт к чертям. Морису снова хочется запереться в доме, забраться под одеяло и никого больше не видеть, ничего не знать. У него поднимается температура, его тошнит от еды, и он забывает принять капсулы, бессильно падает на кровать, но не может уснуть на этот раз.
Где-то между четвёртым и пятым днём, находясь вместо сна в бурном оцепенении ума, Морис ищет корень зла, источник своих мучений, и понимает, что всё это началось тем утром, когда Билли Брук переступила порог его дома, когда она бросила ему под ноги эти слова, настолько в своей сущности жуткие, что он предпочёл забыть о них, заблокировать внутри и неизбывно мучился всё это время, не находя себе ни места, ни покоя.
Морис, человек, который наполнен любовью к работе, к семье, к жизни, был настолько жесток, что довёл добрейшую, всегда безвозмездно заботливую Билли до того, что она сказала ему: знаешь, может, было бы лучше дать тебе умереть... Ему самому было так больно, что он в ответ причинял эту боль единственному близкому человеку и бессознательно упивался страданием, вероятно, превышающим его собственное.
Осознав это, Морис безудержно рыдает в подушку.
Наутро, измаявшись, не позавтракав, снова забыв о лекарствах, он выходит из дома рано, но дорога занимает целую вечность, ноги больные и непослушные, тело изломано жаром, а беспокойство внутри растёт подобно лавине, и Морису кажется, что сейчас он свалится и умрёт прямо посреди улицы, так и не успев найти этот чёртов дом, потому что все прибрежные переулки похожи один на другой. Но он вспоминает, как Билли просила его не умирать, как откровенно, похоже на молитву, это прозвучало. Сколько раз ей приходилось умирать, даже страшно подумать, и в тот день, не приди она в его палату, это стало бы и её смертью тоже. Морис чуть было не убил её тогда, и теперь он стоит посреди улицы, навалившись на треклятую трость, закрывает глаза и, насилу выравнивая сбитое дыхание, говорит себе, что единственный удачный шанс умереть он уже упустил ещё в той аварии, когда погибла его семья, и даже если придётся обползти всю старую часть Оквилла, он больше не позволит себе сдаться.
— Извините, я могу вам помочь, молодой человек? — слышит он женский голос и открывает глаза. Пожилая дама, возделывающая клумбу с алыми розами, смотрит на него тревожным взглядом.
— Здравствуйте, я ищу дом Бруков, — бормочет Морис едва слышно. — Может быть, вы знаете, где он?..
— О, конечно! — отвечает дама, и выражение её лица сглаживается. — Вы его уже нашли, он прямо за этим деревом.
— Спасибо большое, — отвечает Морис, облегчённо выдохнув, и ковыляет к дому.
Он поднимается на крыльцо и нажимает на кнопку звонка. Сердце у него в этот момент стучит так гулко, что буквально звенит в голове, и голос появившегося на пороге Марвина он слышит будто через стекло.
— А, Морис! Ну наконец-то! Проходи. Билл, это Морис! Давай быстрее, а то он сейчас свалится в обморок!
Билли появляется в прихожей со своим привычным угрюмым видом. Увидев Мориса в таком состоянии, она растерянно вытягивается, делает шаг навстречу, но не решается ничего сказать. Морис тоже ничего не говорит, он, отставив в сторону трость, сходу с судорожным беспокойством обнимает хрупкое тело Билли, прижимается горячими губами к её виску, и в этот момент испытывает такое сильное облегчение, будто сбросил с себя тяжесть железной брони. Билли вздрагивает и неуверенно, неумело обнимает его в ответ, от неё пахнет кленовым сиропом, на ней очередная дурацкая рубашка, и она говорит:
— У тебя жар. Я сделаю тебе укол, идём. Только сними обувь.
Ничего не спрашивает, не выказывает жалости, молча смотрит, как он расшнуровывает кеды, и Морис понимает, почему он чувствовал себя лучше в госпитале, почему не испытывал к себе отвращения: спокойное отношение Билли к его слабости было утешением. По лестнице он идёт медленно, снова с тростью, Билли молча ждёт его у входа на мансарду, потом берёт аптечку и заправляет шприц жаропонижающим лекарством.