Все в карете закивали молча, а я отвернулась и, накинув капюшон до самого носа, разревелась. Но, возможно, моих слёз никто не видел и не слышал: в мою сторону вообще больше никто не смотрел, и меня это вполне устроило. Теперь, когда я оставила свою детскую непосредственность в отчей купальне, буду вести себя как будущая королева, — решила я.
Где‑то примерно через час мы подъехали к замку. Охрана открыла дверь, а Генрих подал мне руку, чтобы я с комфортом спустилась. Вот тут я поняла, куда я попала. Я ещё ни разу не видела королевский замок. Он был просто огромен: тёмно‑серого цвета, с огромными, пугающими башнями, с решётками и тяжёлыми воротами. Он был оснащён современными технологиями, но всё настолько было продумано до мелочей, что всё внутри меня затрепетало от грандиозности данного строения.
Меня встречали девушки — их было семь штук. Все были одинаково одеты в бордовые платья средней длины. Все были одинаково причёсаны и одинаково смотрели вниз.
— Ваши фрейлины, принцесса, — сказал Генрих.
— Благодарю, — ответила я ему.
— Вам туда. Обряд нужно продолжить: венчание через два часа, — объяснил он мне.
И я шагнула в купальню, где меня ждали три женщины рода моего будущего мужа. На пороге я скинула своё чёрное одеяние и шагнула вперёд — мне указали на дверь в купальню.
— Меня зовут Таисия, я сестра королевы, — представилась старшая женщина.
— Я — Милена, старшая сестра принца. А это моя дочь, младшая представительница нашего рода, — представилась средняя из рода Баттенберг.
— Я — Анастасия, — представилась я. Неуместность ситуации немного злила меня: они были одеты, а я — полностью без одежды. Могли бы дать мне простыню, а потом знакомиться. Я не очень любила раздеваться перед другими людьми, тем более малознакомыми.
Дальше меня провели в купальню и опять поливали разными отварами, натирали маслами. Всё это длилось для меня бесконечно. Когда наконец они закончили, меня отвели в комнату, где меня уже ждали стилист, визажист и ещё пара человек. Оператор снимал мой выход в шёлковом халате бордового цвета — официального цвета королевского дома Баттенберг. Пара фотографов всё фотографировали, что‑то друг другу показывали, спорили, но очень тихо, поэтому не мешали визажисту и мастеру по волосам.
Мне очень быстро нанесли макияж, расхваливая состояние моей кожи. К тому времени, как макияж был закончен, волосы уже были высушены и заплетались мастером и помощниками в красивые мелкие косы; другая девушка завивала вторую часть моих волос. Причёска получилась отличной — мне очень шло: не было вычурности, вульгарности, мастера лишь подчеркнули мою естественную красоту.
Затем мы фотографировались с мастерами и с женщинами рода Баттенберг — для истории и для прессы. А потом меня повели в комнату, где меня ждало роскошное белое платье. Оно было вышито бусинами и стеклярусом и буквально сияло. Я искренне была им восхищена — на радость фотографам и операторам, которые успели заснять моё первое впечатление от платья. Потом я ещё фотографировалась рядом с диадемой, рядом с фатой, у зеркала и так далее.
Минут через пятнадцать зашли мои фрейлины — в количестве трёх штук; остальные, видимо, были заняты другими важными делами. Затем вышли все остальные, и я немного выдохнула. Девушки аккуратно одевали меня: нижнее бельё, чулки, прозрачная обтягивающая сорочка, а сверху уже платье. Оно мне очень шло — облегало талию, подчёркивало грудь.
Я смотрела в зеркало и не узнавала себя: «Какая же я всё‑таки красивая!» Затем девушки надели мне диадему и закрепили её невидимками. Когда мне прикрепляли огромную фату, я думала, что точно смогу заинтересовать принца: ведь я обладала очень нежной, аристократичной красотой, и мне казалось, что он как мужчина не сможет передо мной устоять. Очень глупо с моей стороны было так думать, потому что реальность оказалась совсем другой.
На пороге храма меня ждал папа. Он должен был проводить меня к алтарю и отдать в руки будущего мужа.
— Волнуешься, дочка? — спросил он меня.
— Немного, но не сильно. Я очень счастлива, — я не соврала отцу: от предвкушения встречи с принцем я приятно волновалась. Мне захотелось ему понравиться, и эта мысль вселяла в меня надежду — надежду на то, что я полюблю его, а он меня, насколько это возможно.
— Я тоже волнуюсь, дочка, — сказал он, когда огромные, тяжёлые двери храма открылись перед нами.