— Как? — спросила меня Ната, обводя вокруг себя рукой. — Хорош ремонтик?
— Очень хорош, — искренне ответил я. — Только знаешь что…
— Что? — испуганно спросила она. — Тебе не нравятся обои? Да? Я боялась, что они покажутся тебе чересчур вызывающими.
— Да нет, обои прекрасные, — успокоил я Нату. — Просто я хотел сказать, что, может быть, и не к чему было затевать весь этот сыр-бор, ведь в новом году нам должны дать новую и, заметь, отдельную квартиру.
Ната махнула рукой.
— Пока дадут, сколько воды утечет…
— Мне обещали твердо, — сказал я.
— Ничего, пусть хотя бы несколько месяцев будем жить не в грязи и запущенности, а в чистоте и блеске, — сказала Ната.
— Откуда ты деньги взяла на ремонт? — спросил я. — Должно быть, вся эта красота совсем не дешево стоит.
Ната улыбнулась.
— Представь, я очаровала заведующего ремонтной мастерской, и он сделал смету, самую что ни на есть дешевую. Он так и сказал:
— Только для вас стараюсь, для одной лишь вас…
Ната оставалась верна себе. Но на этот раз ее невинное, в сущности, хвастовство не раздражало меня, и я даже не воспользовался возможностью малость поехидничать над нею и над ее непобедимыми чарами.
Все-таки она старалась для меня, и я не мог не оценить ее стараний. Даже если бы и хотел, все равно не мог бы…
И еще я подумал, что мама наверняка сказала бы:
— Когда любят, то думают иначе…
…Этот день я, наверное, никогда не забуду. Должно быть, до конца дней буду помнить все-все — и дождливый рассвет за окном, и быстрые тучи, бежавшие по небу, и запах кофе, который варила Ната, и телефонный звонок в коридоре.
— Кто там надрывается изо всех сил? — сказала Ната, внеся в комнату тарелку с аппетитно поджаренными гренками. — Наверно, к Тусе…
Туся, самая легкомысленная обитательница нашего переулка, проживает в соседней комнате, и ей с утра до вечера звонят различные кавалеры разнообразных возрастов — от семнадцати до, кажется, семидесяти. Туся работает кассиром в сберкассе, имеет в наличии двадцать один год, огромную белокурую гриву, хорошо намазанные глаза и по общему признанию является необыкновенно сексапильной.
— Да, — сказал я. — Не иначе опять Тусю, скоро ее начнут вызванивать даже ночью…
Но в эту самую минуту не кто иной, как Туся, постучала в нашу дверь и позвала меня:
— Игорь Алексеевич, вас к телефону…
Я пожал плечами, переглянулся с Натой. Кому это я мог понадобиться в такую рань?
Быстро накинул на себя пиджак, натянул брюки, вышел в коридор, взял трубку. И вдруг задыхающийся незнакомый голос:
— С Юркой плохо, Игорь…
Сперва я ничего не понял.
— Что? Кто говорит? С каким Юркой?
И Мила, это был ее не узнанный мною, внезапно изменившийся голос, закричала в трубку:
— С Юркой, с нашим сыном плохо, понял?
Но я уже бросил трубку, сорвал с вешалки возле своих дверей плащ.
Помню встревоженные глаза Наты, ее вдруг побледневшее лицо.
— Гарик, милый, что случилось?
— Потом, — отмахнулся я и выбежал на улицу.
И надо же так, чтобы в эту самую минуту мимо нашего подъезда проезжало такси с зеленым огоньком. Я махнул рукой, машина остановилась, я вскочил в машину, крикнул: «Сокольники» — и откинулся назад.
«С Юркой плохо».
Слова Милы бились, стучали, горели в моем мозгу. Что такое? Почему плохо? Жив ли он? Или нет, уже нет? Не может этого быть! А почему не может?..
И в то же время в бешеные, взъерошенные мои мысли вклинились еще два Милиных слова:
«Нашим сыном…»
Стало быть, что же, она сама себя опровергла? И он мой сын? Или нет? Когда же она лгала, а когда говорила правду?
Красная кнопка вызова лифта не гасла, лифт был, очевидно, занят. Я не стал ждать, кинулся по лестнице наверх, на пятый этаж. Дверь квартиры была открыта, Мила стояла в дверях.
— Что? — выдохнул я. — Он жив?
Она заговорила быстро, возбужденно:
— Жив, жив. Только что позвонили из больницы, я тут же позвонила тебе, но тебя уже не было…
— Из какой больницы? — спросил я.
— Из сто пятой. Его увезли в пятом часу и уже сделали операцию аппендицита.
— Он жив? — снова спросил я.
— Жив, жив, — ответила Мила. — А почему мы здесь стоим? Пойдем в комнату…
Я прошел вслед за ней и закрыл за собой дверь. Все было как во сне, как будто бы достоверно, правдиво и в то же время необычно. Горела лампа в коридоре, на полу под вешалкой валялась Юркина куртка, синяя с красными полосками на плечах. Я поднял куртку, повесил на крючок. От куртки пахло дождем, сыростью, осенними горьковатыми листьями…