Иногда мне хотелось сказать ей:
— Девочка моя, будь немного хитрее, закрытее, не будь такой открытой, я боюсь за тебя, боюсь, что ты можешь оказаться незащищенной, что тогда делать?
Но я не говорил. Почему? Потому что она не послушала бы меня. Все равно она осталась бы такой, какая есть…
Иногда я входил в ее комнату, когда она спала.
Тени от ресниц на щеках, губы полуоткрыты. Хорошенькая? Нет, отнюдь, но мила, но обаятельна, или мне это кажется лишь потому, что я люблю ее? Люблю так, как мог бы любить родную дочь или даже еще сильнее…
Иные уверяли, что я намеренно похоронил все свои желания, посвятив себя целиком девочке. Девочке, дальней, в сущности, родственнице, которая вырастет и не захочет вспомнить обо мне. Такие вот слова произнесла однажды наша управдомша Агнесса Христофоровна:
— Увидите, вырастет и не вспомнит о вас, как будто не было вас отроду нигде и никогда…
Агнесса Христофоровна обладала неукротимым темпераментом и категоричностью суждений. К тому же была нетерпима, никому никогда ничего не прощала и от всех решительно ожидала всего самого дурного. При этом отличалась добротой и щедростью.
У нее всегда можно было занять все, что угодно, — от денег до куска мяса для обеда, она не умела отказывать, и жильцы нашего дома знали об этой особенности Агнессы Христофоровны и умели пользоваться ею.
С одной стороны, Агнесса Христофоровна жалела Иринку:
— Бедняжка, в такие-то годы осталась сироткой…
С другой, она подозревала Иринку в неблагодарности, которая неминуемо придет со временем.
— Вот увидите, забудет о вас и не вспомнит ни разу…
А я не верил ей. Я знал, Иринка меня любит. Любовь была основной сущностью ее натуры. Она не могла не любить, ей необходимо было кого-то опекать, за кем-то ухаживать, заботиться, помогать, чем может. В этом заключалось для нее понимание любви.
Помню, в шестом классе она организовала «Службу помощи». В эту службу входило пять девочек и три мальчика. Главное условие — прежде всего наличие телефона, это раз, затем умение уговаривать, утешать, внушать бодрость, надежду. И еще — хороший, задушевный голос.
Любой ученик мог в любое время позвонить по одному из восьми телефонов (каждый телефон был известен всем школьникам, ребята умели поставить рекламу на должную высоту), рассказать все, что с ним произошло, не называя себя, если неохота называть, и спросить совет. А если требуется, и реальную помощь.
— Понимаешь ли, — говорила Иринка, — все дело в том, что это не только служба помощи, но и голос друга. И тот, кто звонит, знает друга, того, к кому он звонит, а другу знать его вовсе не обязательно.
Обычно звонки к нам начинались к вечеру, после шести, и заканчивались иногда почти в двенадцать.
У нас было два аппарата, каюсь, порой я снимал трубку и слушал…
— Это кто? — спросил тонкий девчоночий дискант.
— Голос друга, — ответила Иринка. — Что случилось?
Девчонка молчала, только всхлипывала в трубку.
— Погоди плакать, — сказала Иринка. — Сперва расскажи, что же случилось.
— Она придирается, — сказала девчонка.
— Кто она?
— Математичка. Она ко всем придирается. Ко мне особенно.
— Это Мария Рудольфовна, что ли?
— Конечно, кто же еще?
— Почему она к тебе придирается? — по-прежнему серьезно спросила Иринка.
— Н… Не знаю.
Должно быть, абонент снова заплакал.
— Хватит реветь!
Я понимал, Иринка старается быть как можно более строгой.
— Чтобы ни одной слезы, слышишь?
— Слышу, — прерывисто ответила девчонка.
— Ты любишь математику? — спросила Иринка.
— Не очень.
— Тебе что, очень трудно дается?
— Вообще мне интереснее русский язык и литература.
— Мне тоже нравится литература больше всего, — согласилась Иринка.
— Я знаю, — сказала девчонка. — У тебя в прошлый раз было самое лучшее сочинение.
— У тебя тоже хорошее сочинение, — сказала Иринка.
Девчонка помедлила немного.
— Ты меня разве знаешь?
— Конечно. Ты — Галя Карпеко.
— Верно. Как ты меня узнала?
Иринка, чувствовалось, улыбалась.
— По слезам. Ты же сама знаешь, что жуткая плакса! Чуть что — сразу в слезы!
— А это что, так уж плохо? — с вызовом спросила Галя.