– Вы хотите сказать, что они выдуманные? – Леон непонимающе уставился на Полумну.
– То, что их существование не доказано современной наукой, вовсе не означает, что их нет, – безмятежно ответила та, продолжая махать рукой. – В фестралов тоже долгое время не могли поверить, но теперь их существование никто не отрицает!
– Ладно, Полумна, хватит, ты создаёшь у меня в голове настоящий сквозняк! – Джинни вывернулась из-под руки Полумны и поднялась с места. – Спокойной ночи, Полумна, спокойной ночи, капитан Леон... насколько она может быть спокойной после всего пережитого.
– Рад был познакомиться, – Леон поклонился. Полумна на прощание помахала подруге, и вскоре оба они уже вышли в сырую тёмную ночь. Перемещение с помощью трансгрессии было для капитана не в новинку, но от этого не стало более приятным. Когда они перенеслись к небольшой хижине на берегу моря, в которой он поселился в первые же дни после перемещения, и Леон судорожно переводил дыхание, Полумна с мечтательным видом оглядела берег, крепче прижала к себе коробку и светским тоном спросила:
– Вы заметили, что Джинни трижды улыбнулась во время разговора с вами?
– Да... вроде, – выдохнул Леон, выпрямляясь и с наслаждением вдыхая свежий морской воздух.
– Это для неё рекорд, – продолжила она. – Последний год Джинни улыбается очень редко, и даже Рон не всегда может развеселить её. Спокойной ночи!
– Спокойной... – растерянно пробормотал Леон, наблюдая, как Полумна с громким хлопком исчезает в воздухе, оставляя его раздумывать над её последними словами.
***
С той памятной ночи прошла пара месяцев. Леон продолжал привыкать к Перекрёстку Всех Миров, упражнялся в фехтовании, не раз выбирался на ночные и дневные вылазки, сталкивался со множеством разных видов нечисти и вскоре с удивлением понял, что творящаяся повсюду магия уже не пугает его, а скорее притягивает. Он по-прежнему часто встречался с Полумной и время от времени навещал Джиневру в её маленьком домике на окраине Перекрёстка. Леон и сам не мог понять, почему его так тянет туда. Сначала он объяснял это переживаниями за жизнь девушки – всё-таки совсем рядом проходила граница, по ночам в лесу клубился густой туман, из которого в любой момент могли появиться неведомые твари в плащах, и Леон не мог оставлять Джинни одну жить в таком месте. Потом он признался себе, что ему нравится маленькая уютная кухонька, горячий шоколад в неизменной кружке с нарисованной на ней ведьмой на метле. Джинни сказала, что привезла кружку из своего мира, и на ней изображена известная спортсменка, играющая в квиддич – волшебный вид спорта, суть которого заключалась в том, что игроки на мётлах гоняются за летающими мячами. Джинни в своём мире и сама неплохо играла в квиддич, сохранила в чулане метлу и с грустью вспоминала былые времена, когда благодаря ей, её брату Рону и Гарри Поттеру какой-то неведомый «Гриффиндор» одолел в квиддичном матче «Слизерин».
Третья причина тяги Леона к Джиневре заключалась в том, что оба они были бесконечно одиноки. Он прибыл из чужого, устаревшего мира, оставив там службу, друзей и родных; она, как однажды обмолвилась Полумна, около года назад рассталась с Гарри Поттером, который ушёл к своей подруге Гермионе, и тяжело переживала разрыв. Гарри в их мире был величайшим героем, много раз рисковавшим собой, чтобы спасти мир от сильнейшего тёмного мага, и в душе Леона, когда он выслушивал истории о Мальчике-Который-Выжил, всегда поднималось что-то злобное и дикое. Джиневра преданно любила героя, зализывала ему раны после сражений, сама билась с ним бок о бок, чтобы он потом оставил её ради... ради чего? Ради славы и успеха? Ради новых битв? Ради другой, более красивой и страстной?
Впрочем, увидев Гарри Поттера воочию, Леон был вынужден поменять своё мнение. Это был совсем ещё юноша, худой и угловатый, с вечно взъерошенными чёрными волосами и ярко-зелёными глазами, внимательно глядевшими из-за стёкол очков. Лоб его перечёркивал зигзагообразный шрам – след от смертельного заклятия тёмного мага. Гарри был одним из первых волшебников, попавших на Перекрёсток, и он делал всё возможное для защиты людей и нелюдей, живших здесь. Своей храбростью и пылкостью, готовностью пожертвовать собой ради других он напоминал Леону Анри д’Эрбле, Рауля де Ла Фер и немного д’Артаньяна, хотя капитан был уверен, что Гарри никогда бы стал обманом пролезать в постель женщины, выдавая себя за другого, как д’Артаньян сделал с миледи Винтер.