В другое время Каркси попытался бы найти отставших. Но не в этом тумане, да ещё и бродящими где-то кочевниками. Сейчас следовало довести до безопасного места оставшихся переселенцев.
С этой мыслью ратник уселся, давая, наконец, роздых ногам. Снял конический шлем, сдвинул назад пропотевший суконный подшлемник. Чуть повернув голову, вслушался в тишину. Не уловив ничего, кроме тихого перешёптывания людей рядом, досадливо наморщил лоб. Будь он хотя бы не один!.. Что ж, пропавшие — мужики крепкие, уж должны ведать, как в лесу уцелеть. Посчастливится — выйдут к остальным. Нет — помогай им Ильэлл. Приграничью живую душу забрать — как тучке дождиком пролиться.
Ощущение беды грызло десятника изнутри, будто угодившая в мешок ласка, пытающаяся выбраться на волю. Слишком уж долго они шли — люди буквально с ног валились. А лесной опушки всё не было — только равнина с твердокаменной голой землёй, усеянной чёрными, как от жара, булыжниками. Неужто они заблукали в тумане и бродят кругами? Да ещё и ночь не приходила. Как была неясная сутемь, так и держалась.
— Храни нас Ильэлл и все пресветлые боги, — едва слышно пробормотал воин, припомнив слова Молта о гиблом месте. — Отрази, владыка, мечом сияющим тёмные напасти и дозволь воротиться домой во здравии…
Потеряв счёт времени, беглецы бродили в сумрачной мути, покуда один из мужиков, расхрабрившись от отчаяния, не обратился к десятнику:
— Господин Каркси, када мы ужо дойдём? Ино помрём тута — без водицы да яды́.
От тумана отделились фигуры остальных, молчаливо обступили ратника. Неловкие позы и опущенные глаза выдавали робость, какую селяне всегда испытывают в присутствии воинов. Но Каркси догадывался, что изматывающий страх, усиленный голодом и жаждой, подвинул людей к границе, за которой начинаются бунты. У него и самого во рту слюна вначале сделалась густой пеной, а после и вовсе пересохла. Но он-то привычный, а эти… С пустым брюхом ложиться, наверняка, не впервой, а вот от жажды подыхать, поди, в новину…
— Ежли кочевые нас по сю пору не соследили, стало быть, отвели боги беду, — уверенно заговорил десятник. — Энто самое наиважное. А туман, — воин небрежно махнул рукой, — погадка мушиная супротив вражин диких…
Оглядев едва различимые в полумраке лица, он продолжил:
— Сами видали — пустошь не столь велика. Вот-вот окажемся мы в лесу. А тама и родники, и валежник для костерка, и дичи изобильно… Покамест же станем тут, дух переведём, а то и подремлем чуток. Вот ты, — Каркси ткнул пальцем в мужика. — У тебя вроде в баклажке плещет што? Глядишь, всем по глотку и достанет.
Даже в тумане воин разглядел, какой кислой стала физиономия селянина: ему явно не хотелось делиться с прочими.
— И я свою воду дам, — подтверждая слова действием, десятник снял кожаный бурдюк, служивший ему флягой, вынул пробку и протянул сосуд молодухе с ребёнком: — На вот, отхлебни и дитятю тож напои. Сама не усердствуй, а для малого воды не жалей. Опосля другим передай.
Женщина жадно прильнула губами к жёсткой, резко пахнущей выделанной кожей горловине. Ратник, тем временем, сунул руку в поясной мешок.
— У меня и вифды чуток припасено. — Он извлёк засапожный нож. — От пуза не накушаемся, дык хоть червячка заморим. Пусть и малый кус на зуб попадёт — всяко лучше, чем слушать, как пузо поёт…
Когда чуть приободрившиеся люди устраивались на отдых, Каркси обошёл всех с проверкой. Заодно предупредил мужиков, что придётся караулить, покуда остальные спят.
— Я первым сторожить стану, — объявил он. — После разбужу другого, тот третьего… Коли кто чего заслышит — шуму не поднимать, поперву меня будить. Усекли?.. И это, — тише добавил он, — в дозоре ножи под рукой держите. Ежли чего — в ход пускайте без раздумьев. Тута вам не родная деревня, и́наче не можно…
В неизменном сумраке пустоши Каркси не удавалось следить за течением времени. Здесь свет не вытеснял тьму, а тьма не одолевала свет — день и ночь словно застыли в равновесии. Непроницаемый туман скрывал звёзды — если они были на небосклоне. Не слышал десятник и звуков, кроме тех, что исходили от спящих. Он бы определил утро и день по птичьему щебету, а ночь по стрекоту цикад, уханью филина и волчьему вою. Но уши улавливали только похрапывание, чей-то невнятный жалобный стон да шорох одежд.
Воин изо всех сил старался не уснуть. Он вспоминал старые песни, что слыхивал от товарищей и менестрелей. Сунув большой палец в рот, до боли кусал. После встал и начал тихонько прохаживаться, стараясь не издавать ни звука.