— Он самый, господин Дуб, — закивал тот. — Окромя вас все ужо на ногах… итить хочут. Водицы ни капли — ежели не наищем, как есть подохнем.
Ратнику вдруг вспомнились слова рыжего про воду. Каркси провёл ладонью по лицу и бороде: как наяву было… Встал, скомандовал всем приблизиться, назваться. Покуда люди перекликались, припоминал сон. Качнул головой: не к добру такое привиделось…
Женский визг будто иглами пронзил туман, заставляя Каркси встрепенуться, схватиться за меч.
— А ну, заткнуться! — воин ринулся назад, на голос.
— Пасть захлопни, шлёнда! — грозно повторил он, добравшись до крикуньи.
Баба, та самая, что на дороге не могла расстаться с пожитками, продолжала орать, пялясь куда-то под ноги. Вокруг собрались остальные, раздался вскрик, побежал встревоженный говор.
— Заткни супружницу, покамест я её не порешил, — десятник грубо отпихнул бабу в сторону мужа, раззявившего рот и тупо хлопавшего глазами.
Сам присел, рассматривая причину переполоха.
На тёмных камнях ладонью вверх лежала рука со скрюченными пальцами, один из которых был сломан. Каркси почесал бороду: похоже, баба наступила.
— Стоять всем! — приказал он. — И ни писку!
Наклонившись, ратник шагнул вдоль руки, желая взглянуть на мертвеца. Тихо выругался, обнаружив одного из потерявшихся батраков — в пропитанной кровью рубахе и торчавшим в груди ножом. Приметив уходящие прочь подсохшие лужицы крови, последовал по ним влево от убитого. И почти сразу нашёл ещё одного отставшего. Этот лежал ничком на подогнутой под туловище руке. Земля вокруг была тёмно-красной.
Перевернув тело, Каркси несколько ударов сердца рассматривал искромсанное ножом лицо. С дюжину глубоких порезов виднелись на груди и животе.
Встав, десятник уставился в туман, прислушиваясь. Но, кроме бубнящих голосов переселенцев, ничего не разобрал.
Вернувшись к ожидавшим людям, Каркси, ничего не объясняя, бросил:
— За мной!
И вновь направился туда, куда шёл до переполоха, поднятого толстой дурёхой.
— Господин Дуб! А, господин Дуб! — нагнав, рядом с ним зашагал Ртищ. — Что енто твориться?
— Не ведаю, — коротко ответил ратник. — И не кличь меня Дубом, пришибу.
Он мог сносить кличку от равных ему воинов, но не от чумазого пахаря.
— Како же звать, коли шо? — всерьёз озадачился мужик.
— Каркси.
— Агась, как скажете, господин Каркси… Господин Каркси, мы енто… Того так и кинем?
— А ты жаждешь рыть ему могилу? Ногтями? — поинтересовался ратник, утаив, что мертвец не один.
— И то верно, — подумав, отозвался Ртищ.
Он продолжал идти рядом с пограничником.
— Ты бы шёл к своим, — с лёгким раздражением кинул десятник, когда ему вконец обрыдло слушать сипловатое дыхание и постоянные покашливания мужика.
— Агась, господин Каркси, — покладисто согласился Ртищь, продолжая вышагивать подле ратника.
Пограничник насупился, сдерживая желание пнуть назойливого селянина.
— Тута вона какое дело, господин Каркси, — вдруг заговорил тот тихим голосом. — Надысь привиделося мне престранное… Вроде и сон, а с явью не различишь. Мыкался, я значица, в тумане, и на — разошёлся он предо мной. Иду, глядь — на булыжинах чёрных мальчонка сидит. Рыженькой, хроменькой… Обрадовался он мне, грит, поведаю, како из хмари сей вылезть. Пожертвование, мол, совершить до́лжно…
Ртищ умолк, а через время добавил вообще едва слышно:
— Одного из вас принесть.
Затормозив, Каркси бешено схватил его за рубаху на груди, прорычал зло, но негромко, чтобы других не привлечь:
— Чего несёшь, негораздок?!
Тощеватый мужичок качнулся, не пытаясь сопротивляться. Испуганно и возбуждённо выпучившись, затараторил тихонько:
— Я ж… оно как… и не поведал бы. Но дело такое… Сыну моёму, Саверу, то же привиделося… токмо не мальчонка, а господин знатный. Рыжой, да на ногу увечный. И сноха, Маланка, созналась, что, покуда дремала, говорила с мужиком незнамым. Волоса у няго тожа рыжои, будто солома порченая, и на ногу хром. И тако же твердил: шоб из туману вылезть, жертва потребна…
— Рот прикрой и не сказывай боле ни единой душе, — мрачно наказал Каркси, выпуская некрашеную сермягу.
— Но како же…
— Закройся!
Поотстав, обескураженный Ртищ растворился в сумраке. Десятник, сжав челюсти, обдумывал услышанное. Он не знал, что за злую волшбу подкинуло приграничье. Лишь одна мысль билась заполошным ночным мотыльком: в дурное место угодили, ох и дурное…