Русик давно предупреждал, что Аэлита узнала о наших занятиях и ей это не нравится. Он не раз сидел на педсовете за ней и видел, с каким пристрастием Аэлита проверяет именно мои контрольные. Но мести я не ожидала. Я глазам своим не верила, когда она поставила оценку в журнал и затем в мой дневник. Расписалась размашисто и со звонком, не глядя в мою сторону, вышла из класса. Я машинально встала и вместе со всеми побрела в кабинет литературы. Какая несправедливость! Пускай в учебнике другая привязка к ладони, но векторы в векторном произведении я расположила друг относительно друга верно. А главное, я ответила все остальное...
Не успела русичка начать следующую тему, как в класс вошла комиссия из гороно. Русичка побледнела. Обычно о комиссиях предупреждали заранее и их ждали, к ним готовились. Русичка обвела нас взглядом, пока дамы из гороно рассаживались на задних партах. Ну конечно, мы ж непредсказуемы, особенно Генка с Вошиком. Русичка откашлялась и ...начала предыдущую тему. Мы ее уже проходили утром. «Внеклассное чтение. Стихи о Великой Отечественной войне». Она задавала вопросы, которые мы уже слышали и на которые отвечали урок назад. Класс с изумлением следил за ее действиями, похихикивая, когда она пропускала кого-то, кто на предыдущем уроке ответил плохо. Неумолимо приближалась моя очередь. Вот бы она меня не спросила! Меня душила обида за единицу. У меня по физике до того дня даже троек никогда не было. Как жить дальше с таким пятном?
Русичка вызвала меня. «Жди меня, – начала я, – и я вернусь, только очень жди, жди, когда наводят грусть...» У меня закапали слезы. Мне тоже было грустно. Еще как. Я пыталась их сдержать, но с каждым словом слез становилось все больше и больше. «Просто ты умела ждать, как никто другой», – выговорила я шепотом, села и тихонько заплакала. Получила еще одну пятерку, но мне было все равно. Единица жгла мне душу.
Прозвенел звонок. Комиссия из гороно выражала русичке восторги по поводу невероятной подготовленности класса к уроку, а также ее педагогическому таланту пробудить у современной молодежи такие чувства искреннего сопереживания тому времени. «Особенно восхитила проникновенность, с которой девочка читала Симонова. С каким же чувством звучали строки! Со слезами!» Дама сама размазывала слезы по лицу и обернулась подойти ко мне. Русичка быстренько вывела комиссию в коридор и вернулась. Она наклонилась ко мне и спросила с тревогой: «Зайка, что случилось?» Я обиженно зарыдала, закрыв лицо руками, а сзади кто-то со смешком пошутил по поводу единицы. «Ничего, – сказала русичка, она же была еще и нашей классной, – не переживай так, разберемся с Аллой Михайловной. Знаешь что? Иди домой. Я тебя отпускаю». Повернулась к классу и громко поблагодарила за понимание и поддержку. А я побрела вон из школы.
Меня догнал Виталик. Как всегда, румяный и улыбающийся. Вот мне его еще только не хватало! И так ухмыляющиеся злорадные морды кругом. Радуются чужой беде. «Не п-переживай! Аэлита п-параллельному классу часто единицы с-ставит. Знаешь п-почему? – он хохотнул. – П-потому что их легко переправить на четверку! Вот увидишь! Ребята говорят, чтоб ты не расстраивалась из-за чепухи».
Русик вечером сказал мне, что с математической точки зрения я права. Видя, что меня это не утешило, протянул зеленый томик. Какой-то Гурджиев. Он его сам еще не успел прочитать, только на днях купил на «черном» рынке. Томик дурманяще пах свежей типографской краской. Чтение, и правда, отвлекло, хотя гурджиевсие поиски истины мне были не близки, но зато это были поиски, а не топтание на месте. Поиски и встречи с интересными людьми. Жизнь! А Аэлита, как ни в чем не бывало, исправила мне единицу на четверку на следующий день, вызвав к доске решать задачу.
Все с нетерпением ожидали, когда же нам отдадут наши паспарту с фотографиями выпуска. Девочки волновались. Дело было не в том, красиво ли мы получились. Мы хотели поскорее убедиться, что зря боимся, что мы не вышли на фото глупо и смешно. Нас угораздило поддаться на удочку ребят: они попросили нас сфотографироваться непременно в школьной форме и обязательно с бантами. В форме, которая нам так надоела, и с бантами, которые непонятно, где брать, мы их сто лет не носили, мы ведь уже взрослые! Мы согласились совсем не потому, что нам понравился аргумент мальчишек, что это будет последняя фотография в форме, последняя память о школе и детстве. И не потому, что они делегировали уговаривать нас обаятельного Пашку и красноречивого Генку. А потому, что они обратили на нас внимание! Мы же были уверены, что ребята нас не замечают. А оказываются – замечают. Но как же глупо сниматься в форме и с бантами в семнадцать лет! Наше ответное требование – никакой скучной синей или коричневой школьной формы у них! Только взрослые костюмы и галстуки. В фотоателье все смущались и хихикали. И как у нас, девочек, на всех было всего два банта, которые прикалывали друг дружке по очереди перед фотосессией, так и у них было всего несколько взрослых модных дорогих галстуков.