И вот эти паспарту с фотографиями должны были принести. Моя мама отпросилась на час с работы, а от класса пошел Пашка. Понятно, что когда он вернулся, прогибаясь под тяжестью толстой пачки дерматиновых папок, то ни о каком уроке речи уже быть не могло. Мы расхватали паспарту, а еще каждый получил конверт со своими фотографиями.
Слева в папке – напутственные слова Щуки с подписью и гербовыми печатями, справа – медальоны с нашими и учительскими фото. Ничего страшного. Только хотелось бы нам выглядеть повзрослее. С фото глядели серьезные, но слишком детские лица. Не надо было соглашаться на банты. Хотя костюмы и галстуки не сделали наших мальчишек солиднее.
Класс зашуршал конвертами. Кто-то предложил меняться фотографиями на память. «Не беспокойся, твоя фотка у меня есть», – закричал мне Пашка, нагло размахивая ...моей фотографией. Я перебрала свои. Ну так и есть, одна – Пашкина. Убью дома маму за такое самоуправство! Мне уже тянули карточки на обмен. Издалека заорал мне Антошка: «Меняемся?» Ну конечно, разве я упущу возможность получить изображение будущей рок-звезды.
Когда подошел Вошик, у меня не осталось ни одной моей фотографии. «Жалко, – сказал он. – Держи мою просто так. На память». «Все, у меня больше нет», – сообщил очереди желающих. Фотографий нам дали всего шесть. Обидно, что так мало.
«Ну что ж, – сухо подытожил Родионов на последнем занятии, – практически все основные понятия алгебры мы с вами разобрали. Геометрию, к сожалению, не успели, но это не суть важно. Желаю успешно сдать экзамены. До свидания». Лицо динозавра ничего не выражало, разве что некоторое недовольство, что мы прошли не все, а только «практически все» понятия алгебры. Я распрощалась, в основном, с его женой.
Долгожданный выпускной! Почему-то родители и даже учителя волновались. К нам заехала домой русичка что-то забрать и отвезти к предстоящему мероприятию. У них с мамой в последние дни была еще одна головная боль – спешный прием Генки в комсомол. Он неожиданно решил поступать в военно-политическое училище, сообщил классу, что только военные – настоящие патриоты и могут влиять на режим в стране, переворотами, например. Перевороты переворотами, но для ВПУ нужна была комсомольская характеристика.
Русичка увидела меня в платье, ахнула и заплакала. Я оглянулась – мама тоже вытирала слезы. С ума они, что ли, сошли так реагировать? Или я была права, и платье – дурацкое и идиотского цвета? Они уверили меня, что платье отличное, припудрили носы. И мы отправились на бал.
Выпускной прошел замечательно. Не считая того, что со мной танцевали все, кроме Пашки. Он ни разу не подошел, все его внимание досталось девушке из параллели. А Вошик сказал мне, что платье красивое и особенно хороши цветы в волосах. Мне идут. Лучше б он не напоминал.
Я переживала по поводу платья. Все время ворчала на бедную портниху. На генеральной примерке я критиковала и придиралась к каждой вытачке. «Скажи спасибо. Эта девушка делала тебе цветы. Вот она, пришла узнать, нравится ли тебе ее работа». Я оглянулась – низенькая девушка да еще и с горбом смотрела на меня с восторгом, как на принцессу. Я так растерялась, что не смогла ничего сказать. Понадеялась, что мама поблагодарит. Или я потом. Вошик мне невольно напомнил. В разгар веселья мне вдруг стало непереносимо стыдно. И ведь не исправишь. Как говорят, поезд ушел. Надо все делать вовремя...
Мы собирались выпить в полночь шампанское и положить в бутылку наши письма к нам же, но взрослым. Закопать бутылку в потайном месте, чтобы выкопать ровно через двадцать лет и посмотреть, исполнилось ли то, что мы задумали. Я удивлялась: зачем? И так ясно, что все сбудется. «Ничего ты не понимаешь, – говорили мне. – Ты только представь, какой прикол: ты через два десятилетия уже забудешь, что написала, открываешь и читаешь послание к самой себе из прошлого». Я, как ни старалась, так и не смогла вообразить себя через двадцать лет – это даже старше, чем моя мама сейчас.