Нам поведали ее историю. Жена с хитрым прищуром рассказала, что у Рыбченкова хотели отобрать мастерскую, лишить выставок. Формулировка – «Не умеет рисовать»! И он им в пику написал самую что ни на есть классическую классику. И эта картина становилась всякий раз его палочкой-выручалочкой, когда кто-нибудь ушлый хотел его подвинуть и что-нибудь забрать, прикрываясь критикой импрессионизма. Еще раз его выручило, что кто-то из заграничных искусствоведов вспомнил о нем, когда писал о русских художниках для какого-то журнал, и отозвался восторженно. Кажется, француз. А теперь новая беда – его слепота. Отняли, якобы за ненадобностью, мастерскую, светлую, хорошую, и опять хотят лишить членства в Союзе Художников. Писала она и туда, и сюда, и депутатам, и в ЦК партии, должны прислать партийную комиссию со дня на день. Ну совсем Рыбченковым не с руки в их возрасте и положении лишиться льгот от членства, не говоря уже о том, что Борис – Художник, кому как не ему быть в Союзе Художников?
Он же продолжает рисовать! И жена достала и с гордостью показала нам черно-белые наброски жирным угольным карандашом. Вот эти совсем свежие – она помогала мужу спускаться вниз в магазин «Молоко», устраивала за столиком у залитого солнцем окна, он наблюдал за очередью и зарисовывал то, ну что, наверное, ощущал. Потому что видел он только невнятные тени.
Мы взяли в руки «слепые» рисунки. Художник упорно делился радостью и счастьем. Все узнаваемо даже в отрывистых штрихах: продавщица, кафельные стены, фигурки покупателей. И много света и бликов.
И тут раздается звонок в дверь. «Комиссия!» - испуганно подскакивает жена художника. Вваливаются шумные веселые дяди и тетка. Без возраста с яркими губами, короткой стрижкой, прокуренным голосом вечная заводная до самой старости «девочка». Такие обычно заправляют комсомолом. Тетка оказалась главной по пионерии в этом районе.
Они ходят по квартире и смотрят картины. Заглядывают в спальню, возвращаются в гостиную и видят залитую солнцем или нежным туманом пятнистую Москву. На столе замечают «слепые» рисунки. Лица вытягиваются. Но тут «пионерка» упирается взглядом в натюрморт и спрашивает, кто нарисовал. Бодро сообщает: «Мне он больше всех нравится! Умеет же рисовать! Видно!»
Они решают оставить художнику членство и хотят пить чай. Жена радостно подскакивает и, несмотря на преклонный возраст, просто мчится в кухню. Возвращается, угощает, угождает.
А мы под шумок ретировались. Слегка ошеломленные. Идем мрачными улицами к электричке в Долгопрудный. Мимо магазина «Молоко». И вдруг как будто кто-то в темной комнате зажег слабый, но свет, окрестности заиграли, грязное стекло "протерли", стало заметно, какой на самом деле красивый яркий мир вокруг. Я с тех пор и Москву, и Савеловский вокзал видела исключительно через призму работ Рыбченкова.
Каждый раз проезжая мимо его дома думала: «А может зайти?». Но нет, неудобно без приглашения. Не догадывалась, как рады старики всех времен гостям, а творцы благодарным почитателям.
В общем, шляпа я. Позже сделала такую же ошибку с Вениамином Кавериным. Мой шеф спешил и не успел взять текст моего диплома, мне посоветовали отвезти ему на дом, благо по дороге. А тесть у него – известный писатель. Открывает мне дверь очень пожилой человек. Каверин собственной персоной! Протягивает руку за дипломом, улыбается и зовет пить с ним чай.
Эх, я застеснялась и убежала. И долго себя потом корила за это. Нет бы, сказать, что очень люблю и «Двух капитанов», и «Открытую книгу». Что эти вещи об одержимых работой людях. Не всем Бог дал быть такими, очень сложно их семьям, но именно на них не просто держится наш мир, а они двигают его вперед, развивают. Большое спасибо писателю за такие яркие примеры. Увы, сказала я все это только мысленно по дороге домой.
И, кажется, огорчила Роберта Рождественского. Это я уже работала в кардиоцентре. Умер недавно отец, и жизнь моя потускнела, соображала я от горя туго. Приводит медсестра ко мне на обследование человека, смотрю и думаю: «Надо же, как похож на Роберта Рождественского». Спрашиваю для заполнения карточки фамилию. Он с большим недоумением называет. Я продолжаю и спрашиваю имя. Он изумленно молчит, видимо его все и всегда узнавали. Медсестра говорит: «Роберт же». Вешаю монитор давления с мыслью, что вот это да, не просто внешнее сходство у человека, но еще и полный тезка поэта. Он выходит, медсестра удивляется: «Ты что, не узнала?» Он явно обиделся. Монитор не сам сдавал, а принесла медсестра.