А из жен-«декабристок», как я их про себя определила, я еще встречала Марью Филипповну, вдову Черноволенко. В школе в учебнике был портрет одной из декабристок, молодая и очень красивая дама. Наше поколение, воспитанное совсем на других идеях и в другом обществе, изумлялось всего лишь силе любви, подвигнувшей жен отправиться за мужьями в Сибирь. И если честно, то особого подвига мы не видели, не понимали, почему эти женщины вошли в российскую историю. Мы не очень знали, кто такие аристократы, чего конкретно они лишились при той ссылке. Большим сюрпризом было позже прочитать, что в их время браки заключались не по любви. Нет, вы можете себе такое представить? Я в молодости - точно нет. Все вокруг женились по любви. Хотя, конечно, бабушка с гордостью говорила, что она вышла по любви и потому всех дочек по любви выдала. Но разве по-другому бывает? Оказывается, бывает. И тогда подвиг заиграл новыми красками. Женщины могли развестись, да, была возможность, остаться при титулах и богатстве. Но для некоторых венчанный брак значил долг. И они оставили детей и поехали за опальными мужьями, добивались им послаблений, заодно делали замечательные вещи для мест, в которые попали. Это еще и общественная позиция. Если могу – помогаю окружащим. И многие обнаружили, какие интересные у них мужья, вспыхнула любовь.
Но я по инерции продолжаю называть декабристками женщин, которые опекали мужей в горести и болезни, и даже овдовев продолжали дело мужа, делились его работами.
Марья Филипповна жила где-то в центре в коммуналке с очень высокими потолками. Она устраивала выставки картин своего мужа, возила их по всему Советскому Союзу. Попутно делала много всего хорошего. Очень красивая, очень энергичная, очень активная. Настоящая декабристка! А я попала к ней, как и к Рыбченковым, с друзьями. И нам троим она организовала персональную выставку. Поставила стул посреди своей комнаты, приносила и ставила на него по одной уникальные работы. Это было что-то другое, как и с Рыбченковым, не виданное до тех пор. Что-то особенное. Это как фэнтэзи в изобразительном искусстве. Сюрреализмом или абстракцией я бы не назвала. Это было окошком в другой волшебный мир. Я погуглила - придумали называть космизмом. Интересное ощущение, когда смотришь на эти картины, то слышишь музыку. И делилась с нами хрупкая седая стойкая женщина. Чтобы показать, а потом подскочить, и помчаться с картинами дальше, в Новосибирск, чтобы выпустить альбом. Чтобы дело ее мужа не исчезло.
9. Из жизни Деда Мороза 1
Разве мать солдату правду скажет? Все у нее замечательно. И Танюшка учится на одни пятерки. И отец стал серьезнее, как сына в армию проводили: получку домой приносит. Премию дали...
А Димка было поверил, принял за чистую монету. «Служи, сынок, спокойно». Хорошо, Танюха, наивная душа, написала все как есть: «У папки опять белочка. Никто ему без тебя не указ. Дни с мамой считаем, когда вернешься».
Под монотонное бормотание ротного замполита мирно посапывали солдаты. Только рядовой Дмитрий Мороз по прозвищу Дед Мороз не спал, думал о доме. Да друг его, рядовой Пилипенко, старательно строчил в тетрадке. Неужели он записывает весь этот бред?
- В отчетном докладе XXVI съезду партии подчеркивается, что следует глубже и смелее анализировать явления политической жизни... – диктовал замполит, меряя шагами Ленинскую комнату.
Как и все хорошее в жизни, политинформация слишком быстро закончилась. Дед Мороз уныло поднялся, встретился взглядом с сержантом Мухой и поежился. Сейчас придерется. Но Муха на этот раз прицепился не к нему. Он выдернул конспект у Максима Пилипенко и зачитал насмешливо:
- Рапорт... Прошу направить меня ... для выполнения интернационального долга в ДРА.
- Га? Афганистан? Макс, ты что, сдурел? – ахнул рядовой Петр Омельчук, добродушный парень из Донбасса, прозванный Гавиком за свою манеру вечно всех переспрашивать: «Га?»
- После рапорта не отправят! – изрек Философ. – Посчитают депрессивным синдромом со склонностью к суициду.
Москвичей в армии не любят. В подмосковной части особенно. За близость к дому, за то, что родные и друзья имеют возможность навещать чуть ли не каждые выходные. Но Иванов, он же Философ, прижился. Он всегда был готов заказать матери что-нибудь купить сослуживцам. И потешал всех своими мудреными высказываниями по делу и не по делу. С Философом легче жилось. Хотя бы потому, что было кому сказать: «Ну ты и ... философ».