Дед Мороз простудился. Видимо, неодетый разгоряченный выскакивал на улицу выбросить помои и простыл. Он терпел, терпел, потом пожаловался. «Читай Устав, от кашля помогает», – посоветовал ему комвзвода. Рецепт не сработал.
- Ты что, дурной, – сказал ему на варке Гавик, проворочавшийся полночи на лавке под покашливание Димки, – иди в санчасть.
Дед Мороз потянул еще пару дней, улучил момент и улизнул в санчасть. Стоял и думал, к кому и как тут обращаться. Сунулся в кабинет:
- Мне к терапевту.
- А я тебе кто, гинеколог? – ответил человек в белом халате. – В армии один общевойсковой врач! Покажи горло. Сейчас люголем обработаю, и все пройдет.
Димка глазом моргнуть не успел, как человек в халате мазанул ему по горлу палкой с ватой, обмакнутой в какую-то коричневую дрянь.
У Димки брызнули слезы. Пулей вылетел он из санчасти и вытошнил эту гадость прямо на сугроб у крыльца. Больше он туда не заходил.
В начале декабря часть роты увезли на «объект». Пилипенко и Омельчука в том числе. А Мороз остался.
- Ничего, – ободрил его Философ, – зато мы в казарме, в тепле.
- Что-то ты захирел без дружков, – поддел его Муха и «поучил» кулаком под дых.
А Дед Мороз не понимал, что с ним происходит. Было ему как-то все фиолетово. Это когда разлепляешь с трудом глаза утром, а мир подернут серо-фиолетовым туманом, но тебе нет до этого дела. Ничего не хочется: ни есть, ни спать. Все безразлично.
Раньше он страдал, когда снова и снова строили перед походом в столовую, и не оставалось времени на собственно еду, приходилось заглатывать, чтоб хоть сколько-то съесть. А теперь и это стало все равно.
Муха озаботился дембельским альбомом. Ему купила и привезла один, такой громадный, мать Философа. Сам он раздобыл где-то кусок сукна, из которого шьют шинели, и обтянул обложку. Взводный художник нарисовал карикатуры из их солдатской жизни. Философ вписал афоризмы. Муха лично неторопливо и любовно вклеивал фотографии. Альбом был предметом его особой гордости.
Дед Мороз поджарил картошки, переложил в котелок и, как только сдал наряд, понес в каптерку. В груди болело. Он привык. Вот только слабость совсем забодала. От перехода из холода в тепло захотелось кашлять. Он плюхнул котелок на стол. На краю лежал альбом в «солдатской шинели». «Деды» пили чай. Дед Мороз подавил приступ кашля и поспешил убраться. Голова раскалывалась. Он не помнил, как добрался до казармы. Тут уж дал волю кашлю. Вдруг ворвался разъяренный Муха и набросился на Мороза с кулаками.
- Я принес, там картошка, – бормотал Димка, машинально закрывая лицо руками.
- Гад! Сука! – орал Муха – Ты специально так котелок поставил? Ты мне весь альбом чаем залил! Фотографии!
У Деда Мороза не было сил ни выяснять, кто прав, кто виноват, ни оправдываться. Ни держать удар. Муха повалил его на пол и начал пинать ногами.
- А ну вставай, падла, – вопил Муха. – Отвечай!
Дед Мороз и хотел бы подняться, но не мог. Стало ему все резко по барабану. Это когда судьба бьет тебя сапогами в бок, и удары эти гулко отзываются в голове, а плоть боли не чувствует, она в параллельном мире. Только слышит звук.
Поэтому, сколько это продолжалось и когда ввалилась в казарму вернувшаяся с «объекта» группа, Дед Мороз не помнил. Макс с Гавиком оттащили от него Муху. Димка узнал голос Макса, когда тот тормошил его и спрашивал о чем-то. Он слышал, как Макс матерился и звал Гавика на помощь.
Пилипенко и Омельчук взвалили Мороза на плечи и потащили. Так поздно в санчасти сидела только какая-то женщина, то ли дежурный фельдшер, то ли медсестра. Она было уперлась принимать самостоятельно решение. Макс сказал, тыкая в Димку пальцем, что инфекционный же, завтра вся рота сляжет, придется им побегать тут. Женщина сунула почти безжизненному Деду Морозу градусник. Термометр зашкалило, и это решило Димкину участь. Женщина вызвала скорую.
- Нормалек! – бодро говорил Деду Морозу Макс. – Отлежишься в госпитале, выйдешь как новенький. Все путем. Прорвемся.
Димка боком повалился на носилки, закашлялся и безучастно отвернулся от товарища. Дверца захлопнулась.
Димку трясло и подбрасывало в темном кузове санитарной машины. Ощущение было, что душа его отделилась от тела: тело считало ухабы подмосковных дорог, а душа равнодушно смотрела на это со стороны.
В госпитале его переодели и отвезли в палату.
- Новенький вам тут, чтоб не скучали, – объявил санитар, перебросив Димку на кровать. Товарищи по палате поворочались в своих койках, поворчали и затихли.