— Шо вы хочите за вашу кофточку?
— А шо вы дадите?
— Не морочите мне уже на жаре бейцы.
— Дадцать пять.
— Да у неё же нет фасону, а цвет, как моя жизнь.
— Да вы прикиньте, гражданочка, она очень даже к вашему лицу.
Купить там можно было всё, что угодно. Моряки везли со всего белого света всякий хлам. Иногда попадались ценные вещи американского изготовления. Продать мы с Вовкой умудрялись все наши обноски, а покупали свежий товар. К середине дня, когда солнце пекло из самого зенита, а вещи на земле покрывались густым слоем одесской пыли, толкучка незаметно рассасывалась.
В это лето Вова поехал без меня к новым, случайно обретённым друзьям в Тбилиси, и вернулся окрылённым от счастья. Он взахлёб рассказывал о гостеприимстве грузинского министра транспорта и дорожного хозяйства, говорил о сделанных им заказах на антиквариат и мебель, сулившим вечное благоденствие. Просил помочь его сыночку Томазику поступить в институт и снять для него квартиру. О цене просил не думать. Денег для сына он не жалел.
Томазик приехал с другом Бадриком. Потом выяснилось, что приехал ещё Миша и Кусо из Кутаиси, Отарик, Гога и Самвел из Гори, Бажа и Вахтанг из Сухума, Алик из Батума. Помогали им здесь уже осевшие земляки — Отарик Хурцилава, санитар из Тбилиси, учившийся уже в Сангике. Вова обслуживал всех, боялся упустить клиентов.
После первой удачной сделки Вова позвал меня на ужин в Асторию. Платили горцы. Я сморщился, но пошёл. С Вовкой мы дружили пятнадцать лет, проводили в одной компании все праздники и выходные и терять связь, вот так сразу, не хотелось. «Зимний сад» в Астории был полон народом. Стол был накрыт в углу под пальмами, в самом блатном месте. Оттуда был прекрасный обзор и оркестр не гремел в уши. Томазик и Бадрик оказались типичными черноволосыми грузинами с кривыми носами, Алик блестел, как Казбек, лысиной, Миша и Кусо попроще и пониже. Я удивился, что стол был накрыт грузинскими яствами с пресловутыми шашлыками. И это в Астории, в отеле Интуриста! Грузины на правах гостей приглашали наших жён на танцы и жадно тискали их своими лапами. Смущало то, что нашим бабам это нравилось и они жеманно давали согласие абрекам на следующий танец. По своей детской наивности мы думали, что наши бабы хотят тихой семейной жизни, а они хотели напиться вина, обожраться шашлыками и натрахаться до потери пульса. А потом можно и с семьёй провести вечерок в театре, посмотреть высоконравственную пьесу А.П. Чехова или месьё Мольера. Такие потаённые желания прятались в головах наших комсомолок. А чему хорошему они могли научиться у большевистской жрицы свободной любви, полпреда СССР Шуры Коллонтай? Как ни странно, абреки это знали лучше нас.
Когда в ресторане появился Фека со своими братками, в воздухе запахло дракой. Ждать долго не пришлось. Оркестр, отложив свои репертуарные залитованные ноты, заиграл протяжное «Тбилисо».
Фека остановил эти безобразия в своей вотчине и тут же был приглашён Мишико на переговоры. Пошли в туалет. Народу набилось много. Без лишних слов абрек Мишико заехал Феке в нос и тот, обливаясь кровью, упал на колени. Никто больше не шевельнулся. Драка была окончена выразительной мизансценой. Главарь русских хулиганов в крови на коленях. Оркестр грохнул «лезгинку».
Володя ликовал. О таких друзьях он и мечтать не мог. Мне за Феку было больно. Мы с ним дрались часто, но часто и встречались на Невском, похлопывая друг друга по плечу. От абреков я ничего хорошего не ждал. Их гостеприимство мне было приятно только в Тбилиси и Гаграх. Вовка с Мишей, который работал в Горкоме коммунистической партии, устроили Томазика и Мишу в Педиатрический, а Бадрика в Холодильный институт, помогли им снять приличные квартирки в Веселом посёлке и одеться в модную одежду типа джинсы. Платили горцы щедро, насыщая шашлыками нашу изголодавшуюся питерскую интеллигенцию. Мешками грузины отсылали модное шмотьё в Тбилиси, а сюда организовали ответный поток бадяжного вина и коньяка в канистрах, цветы тюльпана, розы и хризантемы, траву киндзы, тархуна и конопли. Дэвушка, панюхай, как пахнэт.
Ближе к Новому году Вовка пригласил меня в их компанию. Они собирались в Таллин, в «Виру». Платили за всё грузины. Я наотрез отказался. Много лет мы ездили в Таллин своей компанией и в этом была какая-то магия. Нам казалось, что этот клад, это сказочное место принадлежит только нам и никому больше. Только мы знаем сюда потаённую дорогу, только нам принадлежит этот праздник. Таллин был для нас той отдушиной, где можно было почувствовать себя свободным человеком, вдохнуть в его кофейнях запах капиталистической роскоши. Вова это предал. Продал абрекам. Зато купил «Жигули».
Новый год я уже три года проводил в своём доме, со своей семьёй у камина и зависти к чужому счастью у меня не было. Ну разве только толику того рыбацкого чувства, которое возникает, кода на прикормленном тобою месте без устали таскает рыбу случайный прохожий и удивляется, что так зверски клюёт.
Вова позвонил мне из Таллина вечером первого января. Вместо поздравлений, сквозь скупые мужские рыдания он рассказывал мне, что его Людка ушла к Томазику. Он соблазнил её деньгами. А Мишка с Наташкой поехали с ними на его «Волге», а бедный Вовка пилил пятьсот километров на своих «Жигулях» в полном одиночестве. Вот и сходили за хлебушком. С Новым годом!
Людка Тарасова была второй женой Володи. Когда мы с ним встретились в студенческом лагере под Одессой, он уже был женат на Эле и служил для меня примером семьянина. Их любовь и дружба были так привлекательны, что подтолкнули и меня к раннему браку. Жену для меня они с Элкой подобрали на пляже из моих однокурсниц. Наша семейная жизнь больше походила на клуб с танцами и культпоходами женатых парочек в кино. На пропитание мы все зарабатывали сами, но спали под боком у своих матерей в разных концах города. Потом когда моя мама разменяла для меня свою квартиру и я переехал на Конногвардейский бульвар, мы стали соседями и часто ходили вместе в магазин, получив ценную информацию о том, где продают дефицитные продукты. У Вовки родился сын и хозяйство стало отнимать больше времени. Вот тут-то, стоя в в очереди за колбасой, мы и встретили Люду. Она была в длинном модном пальто шоколадного оттенка и стояла в очереди перед нами. Ничего интересного. Грудь и попка — плоские, спина сутулая. Меня можно было не кормить хлебом, если дать почесать язык с миловидными девушками. В конце моего с Людой разговора о проблемах синиц в Александровском саду, я, как обычно, спросил у неё номер телефона. Люда, лукаво стрельнув глазками, сказала, что свой телефон даст только моему приятелю. Вова встрепенулся и «завис».
Люда приехала в Ленинград из Свердловска. Поступила в институт, вышла замуж за доцента, принимавшего у неё экзамен, родила от него дочку и работала манекенщицей в Доме моделей по причине стройной фигуры и малой занятости. В 1971 году это была совсем непрестижная профессия, не модель в современном понимании. Скорее живой, ходячий манекен. На них кроили и шили одежду для совслужащих. Через неделю тайных любовных свиданий в комнатке коммуналки Славки Шаповалова на Владимирском, Люда переехала к Вове. Элю с сыном Вова отвёз обратно к её маме. Вернул с приплодом. Я его осуждал. А Миша Губкин, коммунист хренов, был очень рад такому высоконравственному поступку товарища. А его жена Наташа с Людой стали лучшими подружками.
Жили они весело. Кровь портила Вовкина мать, невзлюбившая Люду пуще ведьмы. Люда жила под гнётом, но зачем-то это терпела. В нашей компании была ещё одна счастливая пара голубков партийного разлива — Миша и Наташа. Миша работал в парткоме проектного института и дослужился до должности секретаря отдела строительства Горкома КПСС. Миша получил служебную жилплощадь, огромную квартиру от Горкома на Мойке, рядом с домом Александра Сергеевича Пушкина. Коммунисты ценили свои кадры и были уверены, что за свои дела достойны высшей похвалы. И материальной тоже. Они дружили с Вовой и Элей, потом с Вовой и Людой, а потом с Людой и Томазом. Пазлы их отбора остались для меня загадкой.
После коварной измены Вовка не мог найти себе места. Он воспринимал произошедшее, как страшный сон. Каждый вечер он ездил на квартиру, которую сам и снял для Томаза и упрашивал Люду вернуться к нему. Люда отпаивала Вовку валерианой, а Томазик предлагал новые выгодные сделки, способные затмить Вовке утрату любимой. Миша с Наташей тоже пытались его утешить и советовали искать новое счастье. У меня утешения Вова не искал. Знал всё наперёд. Позвонил вечером, спросил какую-то чепуху и сказал, что опять поехал к Люде с цветами. Ещё бы мимозу достал по блату. Утром мать позвонила мне в слезах и сказала, что Володи больше нет. Возвращаясь от Люды ночью 12 августа 1982 года домой, он выехал с Садовой на Невский, поворачивая направо к дому. Таксёр, летящий как пуля по пустому Невскому к разводящемуся Дворцовому мосту, попал ему прямо в висок.