Законный брак
На дворе шумел красными флагами юбилейный 1967 год, пятидесятая годовщина, как тогда говорили Великого Октября. Сразу после октябрьского переворота, гопники, пьянь и шалопаи бросились во все тяжкие, плевали через губу, грабили буржуев и даже отнимали у них женщин, желая сделать их всенародным общедоступным достоянием. Общество свободной любви, организованное людьми Троцкого и поддержанное большевистской верхушкой насаждало в стране пьянство и разврат. Вольница — одним словом. За это они и боролись. Барские порядки и ограничения были им не по нутру. Когда постреляли последних тружеников, в числе которых был и мой прадед, собрали последние зёрнышки продразвёрстки и продналога, разрушили и разграбили церкви, а жрать стало нечего, началась ежовщина, берьевщина и сталинщина. Кое-как усмирили пролетарских буянов и провозгласили культ семьи. За опоздание на работу расстреливали на месте. На рабочем месте. Эхо этих выстрелов гремело в ушах до пятидесятилетия Октября. Поэтому я решил жениться. Были к тому ещё и другие предпосылки. Девчонок в стране было больше чем парней. Намного. Отдавались они легко и самозабвенно. Как перед расстрелом. Но совдеповская агитация докатилась до того, что народ сам захотел порядка и Закона. В области половых отношений между мужчиной и женщиной в моду вошёл законный брак. Нет, не Таинство Бракосочетания, не венчание перед Богом, а Законный брак. Брак, но законный. До этого момента окружающие граждане тоже знали, кто с кем «живёт». Толковали об этом, выносили суждения. Но брошенных баб с малолетками стало так много, беспризорщина такой волной накрыла страну, что грозила всех затопить на фиг и не дать доплыть до коммунизма. Поэтому большевики придумали этот законный брак. Для мужчин в этом контракте были кабальные условия. Одно неосторожное движение и… ты отец. Или насильник. В первом случае можно свалить через год-другой, оставив половину своего скарба. А во втором случае маячила вышка. Если попадётся добрый адвокат, то червонец строго режима. Власти и родители, желающие добра своим чадам, лгали и убеждали детей в том, что семья это ячейка общества и что в законном браке можно обрести счастье. Счастье совместной семейной жизни, воспитание подрастающего поколения и совместное проведение культурного досуга. Правда путёвки на двоих с женой в дом отдыха не давали нигде и никогда. Оттого в домах отдыха процветал разврат, а потом рушились семьи. Новую семью по второму разу, отягощённую прицепом, а то и двумя, создать было трудно. Алименты, ревность, жилищный вопрос. И вообще. Я надеялся на лучшее. Лет пять беспорядочной, бурной половой жизни и весёлого времяпрепровождения с разными поклонницами набили оскомину. Потом проводы гражданок в разные концы города нарушали спортивный режим. Бабушка шептала на ухо о смертном грехе прелюбодеяния, проповедовала евангельские ценности. Семья, продление рода, две половинки и будут оба одной плотью… Ей вторила комсомольская организация. А тут ещё как назло сочетался законным браком мой дружок, Воха с Элей и ходил с сияющей рожей. Больше всего я завидовал ему, когда после последнего сеанса в кинотеатре, обнявшись как плющи, они с молодой женой бежали домой в тёплую кроватку доживать трудовой день бурной, законной половой жизнью. А я должен был тащится в метро на другой конец города и, потискав через пальто первичные половые признаки подружки, возвращаться полночи домой с большой вероятностью огрести звиздюлей от местечковой шпаны. В жёны я присмотрел скромную девочку из своего института, которая казалась добропорядочной недотрогой и по моим расчётам могла стать верной женой и заботливой матерью. Чтобы как в Евангелие — «прилепиться жена к мужу своему и станут оба одной плотью». Я встречал её летом в спортивном лагере под Одессой. Между нами даже полыхал курортный роман. Но с наступлением холодов чувства приостыли, стёрлись в калейдоскопе новых осенних встреч. После институтского капустника я поехал её провожать, и мы долго обнимались в парадной, пугая возвращающихся с работы соседей и протирая в определённых местах драповые пальто. Моё неожиданное предложение стать моей женой привело её в испуг. Как? Зачем? Я должна спросить у мамы. Тут испугался я. Зачем спрашивать у мамы? Что маме со мной спать? Но фокус крылся в другом. Мы встречались в институте, ходили в кино, ели мороженое. Разговаривали о прочитанных книгах, сданных зачётах, просмотренных кинофильмах. Иногда заходили к моим друзьям, где её девичьи ушки пронзал оглушительный полумат анекдотов и под громовой хохот мне приходилось покидать эти низкие общества. Прогулки по паркам, целования на скамейках, прикосновения в автобусе, прижимания на танцах сделали своё дело. Я в неё влюбился. То есть почувствовал необходимость прижиматься к ней постоянно. Любой разговор с ней прыщавого сокурсника, приглашения её на танец на вечеринках каким-нибудь парнем, залетевшим как осенний лист, вызывали во мне гнев. Её опоздания на свидания вызывали чувство бессилия перед уходящим поездом. А отказ от встречи по какой-нибудь причине, поездка к подруге или поход в театр с мамулей погружали меня в транс и безутешные рыдания. Месяца через два таких упражнений меня пригласили на обед. В горло на таких обедах вряд ли что-нибудь полезет, поскольку подразумевалось официальное знакомство с родителями. Когда я рассказал об этом своей маме, она упала в обморок. Для неё, прошедшей войну, это было равносильно вражескому окружению, удару в тыл, пленению и обезоруживанию. Она просмотрела этот манёвр врага, прохлопала, проспала. Я отвлёк её своими многочисленными подружками, поздними возвращениями с тренировок, бесконечными отъездами на соревнования, дружескими попойками и всякой студенческой кутерьмой. Папа принял известие спокойно, как дезинформацию врага о наступлении. Он считал меня умным и перспективным парнем. Почему они так запротивились моей праведной проштампованной жизни я не понял. Мне казалось, что они должны радоваться. Обузой для семейного кошелька я уже давно не был, приносил в дом свою долю и безбедно гулял на остальные барыши. Стипендия, совместительство в студенческом научном обществе, съёмки в кино и спортивная зарплата намного превосходили оклады родителей. Но огорошило это известие их сильно. Мама две ночи не спала, курила на кухне «Беломор». Потом папа убедил её, что паниковать рано. Всё ещё рассосётся. Обед был знатный. На китайском фарфоре. Жидкий борщ, порционные котлеты с вермишелью и компот. Культа еды в этом доме не было. Мама не любила стоять у плиты. Не любила шить, вязать и ухаживать за мужем. Не любила и не хотела работать. Она любила себя, вечеринки, культпоходы в театр и ужин в ресторане. На голове её извивалась медно-рыжая коса и ярко полыхали помадой толстые губы. Золотые кольца серёг оттягивали уши до плеч. Папа был лысым пузатым полковником ОГПУ в отставке. Проведя последние два года службы в Австрии, он набил дом заграничным добром, навешал жене на шею чернобурых горжеток, не заметив, что её голова уже смотрит в другую сторону. Поэтому, узнав, что моя мама будет согласна разменять свою квартиру, эта дама сказала твёрдое «ДА», опустив ещё одно условие для беседы тэт-а-тэт. Папа, раскрасив водкой своё кувшинообразное лицо, яростно возражал, допытывая меня о состоянии моей материальной базы и тылового обеспечения семьи. Мужчина должен… Дальше шёл длинный перечень обязанностей и ограничений, который я пропускал мимо ушей. Скорей бы на воздух — крутилось в моей голове. Как можно жить в таком нафталине? Только бы не предложил партейку в шахматы. Я слабоват в этой индусской забаве. А, говорят, она обнажает умственные способности. От всяких видов помощи и приданного папа сразу наотрез отказался, вытащив из-под дивана курчавого недоросля и сказав, что они должны обеспечить его. Выходило всё, как бы справедливо. Я не спорил. В будущем всё обещал, ссылаясь на свою молодость и талант. Папе показалось этого мало и он ответил мне отказом. То есть ни руки, ни ноги, ни какой другой части тела своей дочери он мне не даст. Мужчина не только всё должен, но он ещё должен быть мужчиной. Я даже не уловил в этой фразе оскорбления и с облегчением вышел на улицу. Дома обрадовались не на шутку. Мама бросилась на кухню печь пироги и лепить мои любимые пельмени. Достала банку малинового варенья и белых маринованных грибов. Папе разрешила выпить водки. Он светился красками утренней зари и проговаривал скороговоркой «раноещёинститутзакончи». Мне хотелось плакать, как после проигранной схватки на чемпионате Европы. Я поехал к Вохе, оставив родителей пировать вдвоём. Порыдав у Вохи в коридоре, я нашёл у него утешение в музыке, в шутках, в хохоте. Его мать Екатерина Петровна и соседка тётя Нина отпаивали меня корвалолом. Говорили, что не должен я так убиваться из-за какой то девчонки, что на такого красавца они ещё гроздьями будут вешаться. Но я слышал плохо. Думал о ней. Прошло какое-то время. Все мои дела разладились. Тренировки я проводил не интенсивно. Силы куда-то подевались. Руки висели, как плети. В институт я не ходил. Болтался по Питеру, уезжал на залив, бродил вдоль моря и думал, думал, думал. Маниакально-депрессивное состояние. Спасение было на съёмках. На Ленфильме снимали «Белое солнце пустыни» и «Даурию» и мы дурачились там своей спортивной командой. Встречаясь с девчонками, я тупо смотрел сквозь них, а то и вообще начинал им рассказывать «про неё». На танцах я подпирал стены, пока не объявляли белый танец. Случайная встреча с ней в институте выбивала меня из седла на долгое время. В библиотеке, готовясь к семинару, я ловил себя на том, что пялюсь целый день на одну и ту же страницу увлекательной работы Ленина «Шаг вперёд, два шага назад» и не выношу из неё для себя никакой практической пользы. В воскресение на Зимнем стадионе проходил традиционный матч по самбо и дзюдо между сборными Ленинграда и Тбилиси. Меня включили в сборную, как новоиспечённого вице-чемпиона СССР среди молодёжи, который проходил в мае в Риге. У грузин в команде появился новый гигант, двухметровый Гиви Онашвили. Он был моим одногодкой и претендовал на место в сборной СССР. Мне нужно было показать себя во всей красе. Я настроился на схватку, вышел и на первой минуте бросил великана через спину «на иппон». Но судьи, по закону гостеприимства, дали только вазари и Гиви задавил меня в партере своим сто двадцати килограммовым телом. Расстроенный, я плёлся после душа по коридору стадиона, когда увидел свою невесту с мамой и младшим братом. Они пришли наладить отношения. Повод для этого был удачный. Город пестрел афишами, а брат хотел записаться к нам в секцию. Они наперебой начали меня утешать и поражаться размерами грузинского борца. Мне это удовольствия не доставляло и я постарался замять тему, пригласив их в «СЕВЕР». Мы попереглядывались, похихикали и решили пойти в кино. Брат с мамой поехали домой. Прощаясь, её мама отвела меня в сторонку и нежно взяв за руку, полушёпотом сказала, что просит меня поберечь её дочь и не делать с ней ничего предосудительного. Заглянув мне в глаза, она переспросила, понимаю я, о чём она говорит. Я не понимал, но кивнул, что понимаю. Потом она наклонилась к