Что-то заинтересовало Леху в этом лице. Будто он видел его раньше, очень-очень давно. Имя ни о чем ему не говорило. Да и речников знакомых у него никогда не было. Но он знал его, точно знал! Откуда?!
И он вспомнил. Алексей не застал своих дедов, но в детстве ему очень хотелось, чтобы у него был дедушка. Своих он, конечно, видел на старых фотографиях, но относился к ним, как к картинкам. Никогда не представлял их живыми людьми. Но, деда, которого ему хотелось, представлял. И был он (наваждение какое-то!) точь-в-точь – Павел Тимофеевич. Да, вот таким он должен быть. Сидеть на лавке во дворе, с папиросой, и смотреть, как Леха осваивает двухколесный велосипед, а дедова фуражка, слишком большая, норовит соскочить с его головы. А потом, рассказывать ему какие-то байки, в которых Алексей ничего не понимает, но слушает с открытым ртом, потому, что их рассказывает не кто-нибудь, а сам дед!
Как же жаль, Павел Тимофеевич, что ты не мой дедушка. Интересно, как ты прожил эту жизнь?
Сам собой в воображении возник солнечный летний день. Стародавние времена, шестидесятые или семидесятые годы. Волга, кишащая баржами, теплоходами, лодками-казанками.
И в одном из этих теплоходов – Павел Тимофеевич в капитанской рубке, еще не старый, крепкий, отдает отрывистые команды экипажу, дымит Беломором. Лицо его обветрено и строго. Но, морщинки вокруг глаз выдают в нем добряка, беззаветно влюбленного в эту реку, и в свой корабль, и в саму жизнь.
Раздаются судовые гудки. Капитаны приветствуют друг друга. Теплоход набит отдыхающими. Они галдят, радуются летнему дню, машут тем, кто проплывает мимо. А те машут им в ответ. И каждый из них выделяет во вне маленький, избыточный квант счастья. А Павел Тимофеевич улавливает это поле, чувствует его. И потому, нет-нет, да улыбнется чему-то просто так.
И вот, его не стало. Старый капитан взглянул на пройденный путь, коротким движением приложил руку к козырьку, отдав честь прожитой жизни, и навсегда покинул капитанский мостик. Теперь уж сам отдал концы…
А как же теплоход, что с ним? И эта картина, как живая, встала у Алексея перед глазами: Заросший камышом затон со стоячей водой и в нем, наполовину в воде, наполовину на суше – любимый и верный друг, завалившийся на бок. Ржавый и разграбленный, мертвый, как его рулевой.
Вокруг еще несколько таких же, в безмолвном ужасе жмутся друг к дружке. Они ничьи, их не охраняют, до них никому нет дела. Лишь экологи, иногда, пишут гневные письма прокурору, требуя убрать эту рухлядь из водоохранной зоны. Но, тот не знает, кому дать предписание. Вместе с пароходами погибло и их пароходство.
И только охотники за металлоломом навещают его теперь. Как могильные черви, вырывают из железного тела уцелевшие куски.
А он смотрит на них разбитыми иллюминаторами и все не может понять: За что? Или я плохо ходил? Разве не плавали на мне счастливые, беззаботные люди, не знакомились, не влюблялись друг в друга в моих каютах? Разве не устраивали они танцев на палубе, не пели все вместе по вечерам? Не норовили, под всеобщий хохот, сигануть в воду прямо с моего носа?
Где же они все? Почему не спешат ко мне на борт с ящиками пива, снастями, гитарами, не переносят на руках по хлипким мосткам свои подружек, визжащих от восторга? Где их зонтики от солнца, наборы для пикника? Неужели, они разучились или больше не хотят быть счастливыми?
Где ты, мой капитан? Когда же откроется наша с тобой навигация?
На, собою же, выдуманный монолог Алексей ответил: Уже открылась, мой милый. На реке Стикс, прямо в небытие.
Алексей пошел дальше: Прощай, Павел Тимофеевич, прощай, капитан! Царствие тебе небесное.
Иногда ему попадались детские могилы, оставляя тяжелый осадок на сердце.
Хвостиковы, Маша и Никита, семи и пяти лет. Мило-то как: Хвостиковы… Трагически погибли 7 января 1993 года.
Как это вышло? Возможно, сгорели, оставленные одни дома подгулявшими родителями. Или сгинули под колесами пьяного ГАЗона с не в меру набожным алкоголиком за рулем… Кто знает, кто знает. Обжалованию-то случившееся все равно не подлежит.
Н-да, выдалось же у кого-то Рождество в 93-м году…
Забредая все дальше и дальше, Алексей оказался в сырой тенистой заросли. Здесь стояли два памятника из белого мрамора без оград. На фотографиях девчонки примерно одного подросткового возраста, чем-то неуловимо похожие друг на друга.
Надпись на левом гласила:
«Севостьянова Оксана Александровна
20.03.1978 – 14.11.1991
Любим, помним, скорбим. Мама, папа, дедушка, бабушка и Сашенька».