— «О, да!» весело ответил Лионель — «у каждого воспитателя своя собственная метода и никогда она не сходится с методою другого! В начале бывает трудно понять, но я всегда стараюсь всеми силами.»
На это профессор ничего не ответил и приступил к своему делу катехизации с ужасающим рвением! Он был поражен умом, развитием, тонким пониманием своего ученика! Оказывалось, что этот ребенок теперь знал больше, нежели он в свое время знал, когда ему было 20 лет! Однако, он скрывал свое изумление под видом непреклонной суровости. Чем больше выказывал Лионель свои дарования, тем сильнее поднималось у профессора желание поработать над столь много обещающим материалом! Такова часто судьба даровитых, способных детей — чем быстрее они схватывают, тем больше их «пичкают,» и в конце концов, ни мозг, ни сердце не выдерживают, неудачи следуют за неудачами, и приводят к окончательному поражению всего организма… Счастливь, в эти дни ложного прогресса, мальчик тупой, который учиться хорошо не может, который засыпает за книгой, срезывается на экзаменах и получает розги — что много лучше «пичканья.» По всем вероятиям, он впоследствии превзойдет во всем того первого ученика, нагруженного наградами, который презрительно теперь относится к нему — будет лучше его, пожалуй, даже — и умнее. Молодой сорванец, которого мать-природа сманивает в рощи и луга, когда он должен бы сидеть за книгой, который имеет дерзновение находить лишним прилежно изучать мертвые языки, раз он никогда говорить на них не будет, который, не переставая быть жизне-радостным, безропотно переносить заслуженное наказание — способен выработать из себя — человека, покажет себя сильным и на поле брани, сокрушая врагов, и на поле жизни, в борьбе с препятствиями, которые сумеет превозмочь! Ученье, как оно ныне ведется, убивает всякую самобытность в человеке: ни ясность мысли, ни силы физические не могут быть достоянием несчастных жертв «пичканья.»
Профессор Гор был сторонник «пичканья»: человеческий мозг представлялся ему в виде растяжимого мешка, в который можно усиленно втискивать все возможные предметы; выдержит — хорошо, не выдержит — значит, материал плохой, и нет в том ни чьей вины… Его тусклые глаза оживились, жёлтые, скулистые щеки зарумянились — блестящие ответы Лионеля, последовательность и точность его изложения исторических фактов, быстрота, с которой он схватывал смысл самой запутанной задачи, тотчас без затруднения решая ее — все это приводило педагога в восторг. Мысль о неестественности подобного развития в малом ребенке раза два промелькнула у него в голове… в числе других наук он изучал и медицину — он нечто слышал о последствиях переутомления мозга, о мозговых страданиях нервных центров — но на этой мысли он не позволил себе останавливаться… Напротив, он заставил мальчика работать, точно был он здоровенный 20-ти летний молодец. Правду сказать, в самом Лионеле не заметно было ни малейшего признака утомления — отдых и свобода предыдущего дня так освежили его, что все, что, бывало, казалось ему несносной путаницей — теперь было просто и ясно — кроме того он ощущал какое-то лихорадочное желание изумить своего нового воспитателя! Быстро, оживленно, красноречиво следовал ответ за ответом — Лионель сам себе удивлялся! Наконец утренние занятия пришли к концу. Профессор Гор, как-то не хотя, объявил, что он остался доволен.
— «Однако», продолжал он, «со мною вам придется заняться по усидчивее. Я сейчас запишу, что вам прочесть сегодня вечером и что приготовить к завтраку. Помните, я требую ясность мысли столько же, сколько ясность слова — мне нужно понимание, а не зубрение!»
— «У меня теперь занятия, ведь, каникулярные, "задумчиво заметил Лионель, «вас об этом предупреждали?»
— «Да, конечно. Теперешняя ваша работа несравненно легче той, которая предстоит вам, когда начнется учебный год. Вас готовят в школу?»
— «Нет, я бы ужасно желал, но…»
— «Хорошо, хорошо», перебил его педагог, «теперь дайте мне сообразить.»
Он принялся записывать уроки к следующему дню, a Лионель стоял возле, следя за длинными костлявыми пальцами, которые водили пером.