Медленно опустившись на левую ногу Гарандил тут же чуть не упал. Бедная конечность совсем заледенела и чувствовалась совершенно чужой, непослушной как Пять-два. Пошатавшись немного и найдя точку равновесия, в которой нога могла служить опорой даже без участия мышц, Гарандил оперся на нее, зажмурился и со всей силы дернул правую. Палец выскользнул из капкана, северянин вскрикнул от боли, пошатнулся и плюхнулся на траву, про себя отметив, что задница его тоже онемела от холода. Промокшие насквозь штаны явно этому поспособствовали. Еще ему подумалось, что выглядит она сейчас просто уморительно. Бледная, покрывшаяся морщинами, какими обычно покрываются пучки пальцев после долгого купания. Выйди в эту секунду из зарослей камыша, окруживших островок плотной стеной, командир, Гарандил не мешкая показал бы ее ему. В знак глубочайшего уважения, разумеется. И за от, что все время заставляет лезть в воду, будь она неладна.
Немного придя в себя, Гарандил поднялся на ноги. Он тихо выругался, растирая пятую точку, и ударил кулаком стоявший неподвижно Доспех.
— Тупой кусок металлолома. Завел меня хрен знает куда. Как я теперь обратно добираться буду? Ты же меня не отнесешь? — он прислушался, механизмы внутри Пять-два молчали. — Нет, не отнесешь. Это уж точно… И что теперь делать?
Гарандил задумчиво почесал затылок и сплюнул взявшееся непонятно откуда перо камыша. Вдруг его взгляд снова наткнулся на яркое пятно, покачивавшееся на ветке засохшего дерева. Любопытство взяло верх. Сильно хромая, он вышел на центр поляны, приблизился к дереву и замер, оцепенел, будто сам превратился в сломавшийся Доспех. На самой нижней ветке с виду безжизненной коряги распустился одинокий цветок. Лазурь, которой отливали его лепестки была настолько пронзительной, чистой, идеальной, что глаза грубого северянина, потомка снежных варваров, заслезились от переполнивших его чувств.
От удивления Гарандил на мгновение забыл о боли, об обиде на командира, о постоянно маячивших на заднем плане сознания цепких пальцах, готовых в любой момент ухватить его, да покрепче. Весь мир для него исчез, растворился в чистейшем цвете бездонного весеннего неба, чудом раскрасившим скромные лепестки. Этот цвет манил его, зазывал потянуться, встать на цыпочки и, нет, не сорвать – понюхать, чем может пахнуть идеал. Чем может пахнуть чистота.
Гарандил так и поступил. Он встал на цыпочки, ухватился за ветку, потянул ее вниз и уткнулся лицом в самый центр цветка. Нос наполнил сладкий аромат нектара. Такой же чистый, такой же…
Вдруг Гарандил услышал голос. Его тембр был низкий, вибрирующий, похожий на гудение огромной боевой трубы, какие использовали в старые времена племена северных варваров, чтобы напугать врага. Он рокотом далекого грома прокатился по всему естеству Гарандила, заставил его трепетать, словно маленького, испуганного ребенка. И этот голос сказал: — Напои меня.
Северянин не знал, откуда взялась в нем эта уверенность, но божественный глас, выжигающий своей волей саму душу точно принадлежал цветку. Он не знал, бояться его или преклониться перед ним. Но по какой-то причине он был готов пойти на все, отдать свою жизнь, только чтобы выполнить его волю. Ведь звук, рокотавший в голове был таким… чистым, таким… лазурным.
Будто в трансе, не осознавая себя, Гарандил прошлепал босыми ногами по скудной траве и мху к стене камыша, продрался сквозь нее к воде, выбрал место, где она была почище и зачерпнул ее ладонями. После, вернулся к дереву и поднес воду цветку. Как по волшебству вода исчезла. Лепестки засияли еще ярче, запах стал еще слаще, а сердце северянина переполнилось радостью от сделанного доброго дела.
— Накорми меня, — последовал новый приказ. Голос стал громче, а гул в голове – сильнее.
Гарандил не знал, что едят цветы, он не мог этого знать. А потому, сделал то, чего сам от себя не ожидал. Он нагнулся, выдрал из земли пучок травы и протянул его цветку. Подобно воде, трава исчезла, и снова яркая лазурь, сладкий запах и громогласный голос боевой трубы в голове.
И новый приказ.
Пять-два был лишен возможности видеть, как простой человек. В его конструкции глаза заложены не были за ненадобностью. Он прекрасно ориентировался и без них. Ему не нужно было видеть мир вокруг себя, потому что он его ощущал. Стоя в стороне, на краю «оазиса», он непрерывно наблюдал за происходящим вокруг своим внутренним взором. Он знал, что грубый человек слез с его спины. Он видел, как тот подошел к дереву и понюхал цветок. Он ощутил, как человек уходит за камыши и возвращаться с пригоршней грязной болотной воды. Как человек преподносит воду цветку, а затем выпивает ее сам. Как человек вырывает из земли клочок травы и ест ее. Как что-то внутри человека меняется навсегда.