— Кто, ребенок? — казалось, секретарь заметила, как дрогнуло душевное равновесие лектора и тоже разволновалась.
— Нет же, мужчина, — он еле сдержался, чтобы не наорать на нее.
— А, он… — она задумалась, — полный, низкий такой, с бакенбардами и усами.
В описании он узнал Ларандила Сараса. В действительности они не были соседями, хотя тот и проживал в трехэтажном здании, у которого с домом Ольвика была общая стена. Ларандила нанял купец, настоящий сосед, в качестве временного сторожа, присматривавшего за жилищем, пока он находился в разъездах. Но в связи с тем, что разъезды эти временами затягивались на месяцы, Ларандила Ольвик знал гораздо лучше, чем настоящего соседа, чье имя, по правде говоря, уже и вспомнить не мог без посторонней помощи. Странным во всем этом было то, что низкий полный мужчина, чьи пышные бакенбарды плавно переходили в усы, не сильно любил лезть в чужие дела. И если он действительно стоит сейчас на первом этаже, то дело определенно серьезное.
— Прошу прощения, — Ольвик обратился к аудитории, хотя взгляд его уже бы устремлен куда-то в пустоту. — Видимо, ваша вводная лекция сегодня получится еще короче, чем планировалось. Давайте поступим так, я отлучусь, а вы пока обдумаете услышанный материал, определитесь с вопросами, если они у кого возникли. Через десять минут я вернусь, и мы продолжим. Если же нет, считайте себя свободными.
Обратно в аудиторию он не вернулся.
Ольвик спешил. Быстро оторвавшись от секретаря, не способной угнаться за ним, он сбегал вниз по широкой каменной лестнице, оставляя за собой на перилах белые следы от мела. Перед глазами мелькали ступени, в ушах шумела кровь, а в голове – стоял образ Вирмы. Она лежит на постели, на ее лицо спадают растрепавшиеся за ночь волосы, глаза подернуты дымкой задумчивости. «Все хорошо?» — спрашивает он. «Что-то мне нездоровится» — отвечает она.
Ларандил стоял в большом холле на первом этаже учебного корпуса. Он нервно теребил в руках потрепанную шляпу и жевал усы. Его щеки горели нездоровым румянцем, а живот тяжело вздымался при каждом вдохе. Когда Ларандил услышал, как кто-то сбегает по лестнице, он весь подобрался, выпрямился, словно солдат перед генералом, и замер в ожидании.
Споткнувшись на середине последнего пролета, Ольвик чуть не упал. Чудом удержав равновесие, он проехался на подошвах по четырем нижним ступеням и выбежал в холл.
— Господин Дакраст! — Ларандил поднял руку в приветственном жесте.
— Господин Сарас, доброго дня.
— О нет, для вас я просто Ларандил, господин Дакраст.
— Оставьте любезности, прошу. Секретарь сказала, что вы хотели что-то сообщить мне по поводу ребенка. Меня это взволновало. Надеюсь, все в порядке?
Толстяк потупил взор и уставился на шляпу, которую теребили его пухлые пальцы.
— Боюсь, что повод для волнения есть. Не поймите меня неправильно, господин Дакраст, обычно я в чужие дела не лезу. У меня, знаете ли, и своих по горло, — говоря это он явно лукавил, какие могут быть дела у обычного сторожа, но Ольвик не обратил внимания. — Но сегодня, когда я мыл окна, то невольно наблюдал за вашей супругой. Она отдыхала во дворе.
— С ней все хорошо?
— На этот счет у меня большие сомнения, господин. Она выглядела бледной и слабой. Вы же знаете, я с женщинами не особо лажу, подумал, что это может быть из-за ее беременности. Но когда я домывал последнее окно, то увидел, что она схватилась руками за живот, будто ей больно, — он посмотрел Ольвику прямо в глаза. — Очень больно, понимаете?
— Что?! — Ольвик пока еще не понимал.
— Я бросил все, господин, Дакраст, и побежал во двор. Ваша супруга была рада увидеть меня и попросила отвести ее в дом. Я так и сделал. Поле, она велела мне сходить за повитухой, Сильмой. Я так не бегал уже давно… Думал, помру еще на полпути. Сильма сказала, что все хорошо, просто роды начались на пару дней раньше задуманного. Что это ничего страшного и все должно быть в порядке. Потом собралась и пошла к вашей супруге, а меня отправила сюда, к вам.