— Господин Сарас, вы хотите сказать, что сегодня я стану отцом? — лицо Ольвика постепенно расплывалось в улыбке.
— Не знаю… — растерялся Ларандил. — Наверное. Я человек от этих дел далекий. Мне думается, что вам сейчас лучше домой идти. Мало ли что.
— Домой? Да, конечно, Сарас, конечно домой. Я стану отцом… — он повторил это так, словно только сейчас полностью осознал то, к чему все шло целых девять месяцев. — Я стану отцом…
Забыв попрощаться, Ольвик, будто впав в транс, вышел из холла учебного корпуса на улицу. Он не увидел, как ему вслед помахал шляпой толстяк с пышными бакенбардами, переходящими в усы. Не услышал, как громко закрылись за его спиной массивные деревянные двери, через которые каждый день проходили десятки молодых инженеров. Его разум сошелся в маленькой точке, сконцентрировался на одном, самом важном образе, на центре его новой вселенной. Сегодня он станет отцом. Это проект, ради которого стоит жить, ради которого стоит умереть.
Ослепленный бушевавшими в голове мыслями, оглушенный их рокотом, он бежал по улицам Лагорака не замечая вокруг ничего. Его всклокоченные волосы трепал ветер, а края рубашки из грубой ткани, похожей на мешковину, вырвавшись из-за пояса, развевались, подобно разорванному флагу. Люди, наводнявшие город каждое утро, спешащие по своим делам, шарахались в стороны только чтобы не быть сбитыми с ног обезумевшим чудаком. Никто из них не узнавал в этом чудаке великого ученого, создавшего Доспех. Но новоиспеченного папашку, мчащегося домой, к своей рожающей жене - многие.
Ольвика насторожила входная дверь его дома. Окончательно сбив дыхание и преодолевая последние метры быстрым шагом, он смотрел на нее, как голодный бродяга может смотреть на фуршетный стол, ломящийся от обилия еды. Но что-то в ней казалось ему странным. Она выглядела не так, как обычно. Издалека все было, вроде, как всегда, но ощущение неправильности с каждым шагом становилось все сильнее и настойчивее. Ольвик понял, что же не так, когда оказался от нее на расстоянии вытянутой руки. Дверь была слегка приоткрыта, только лишь самую малость, но этого было уже достаточно для того, чтобы чувство надвигающейся беды забило тревогу. Он толкнул дверь, и та отворилась, привычно скрипнув перед тем, как упереться в подставку для тапочек. Вирма не любила, когда гости ходят по дому в своей обуви и делала исключения только для дам в особо роскошных туфельках.
Переступив порог, Ольвик впервые не стал разуваться. Как и незапертая дверь, это было явным отступлением от его ежедневной рутины.
— Я дома, — прокричал он в надежде, что тут же услышит приветствие жены, плач своего ребенка, ну или хотя бы возмущенные причитания Сильмы о том, что женщине после родов нужен покой. Но в доме было тихо. Очень тихо. Чувство надвигающейся беды усилилось.
Подавив в себе порыв сорваться и запаниковать, Ольвик начал подниматься на второй этаж. Смотря под ноги, в полумраке лестничного пролета он разглядел на ступенях следы. Кто-то сегодня в его доме тоже решил не надевать тапочки. Возможно это был Ларандил? Да, конечно это был он. Кто же еще? Он ведь так и сказал в холле учебного корпуса: «Ваша супруга попросила отвести ее в дом. Я так и сделал.» Он так и сделал, точно. Но в таком случае, почему следов так много?
Стараясь не думать о плохом, Ольвик поднялся на второй этаж, прошел по небольшому коридору и оказался у спальни. В отличие от входной, эта дверь была закрыта – третья странность. Слишком много странностей. Дрожащей от возбуждения рукой он взялся за ручку и толкнул. Дверь открылась.
Вирма, его жена, женщина, согласившаяся выносить его ребенка лежала на кровати и не шевелилась. Она была накрыта простыней по грудь. Некогда бывшей белоснежной, а теперь насквозь пропитанной кровью простыней. Ольвик остолбенел. Он не понимал, что происходит. Кожа Вирмы побледнела, приняла сероватый оттенок, глаза смотрели в потолок, потеряв тот блеск, за который он их так любил. Ее рот был слегка приоткрыт, а по губам ползала большая черная муха.
Ольвик медленно вошел в спальню и приблизился к кровати. Он не мог поверить в происходящее. Всего несколько часов назад он лежал рядом с этой женщиной, обнимал ее. Теперь же она лежит одна и обнимает ее пропитавшаяся кровью простыня. Он целовал ее губы… Ольвик махнул рукой, чтобы согнать с лица жены муху.
— Мне очень жаль, — тишину спальни разрезал мужской голос.
Ольвик услышал его как сквозь вату и повернулся. В дальнем углу в кресле у письменного стола сидел Фирт. На его коленях покоился аккуратно сложенный кожаный плащ.