— Не съест.
— Ого! Вот это самоуверенность! И откуда она в тебе взялась? Я даже близко не могу себе представить оправдание аресту Дакраста. Ты что, опять какую-то теорию заговора придумал? — его глаза вдруг округлились. — О, нет. Только не говори мне, что придумал. Это же будет просто катастрофа. Так и вижу, как по городу расходится новость, что один из лучших имперских нюхачей - сумасшедший. Это поставит под удар авторитет всей службы.
— У службы уже давно нет никакого авторитета, — огрызнулся Фирт. — Тебе бы не помешало почаще выходить в патрули.
— Хрен с ними, с патрулями. Хрен с ним, с авторитетом! Тебя послали забрать ребенка. Неужели это так трудно сделать, не обосравшись?!
Фирт вспомнил свою недавнюю мысль о том, что дела с особо важными персонами похожи на бег с закрытыми глазами вдоль выгребной ямы. И что-то ему подсказывало, что он все же сделал неверный шаг и теперь будет медленно, но уверенно уходить на дно.
— Я выполнил свою работу. Ребенок доставлен в замок и передан бальзамистам.
— Тогда, что за дела с Дакрастом? Насколько я знаю, у него на всю неделю лекции расписаны. И ты не представляешь, какого труда стоило организовать это не привлекая внимания.
— Серьезные дела, — Фирт хрустнул костяшками пальцев. — Иначе Дакраст сейчас не сидел бы в нашем подвале, а оплакивал бы дома горе.
Он взял со стола один из уже заполненных документов и протянул его капитану. Тот с силой выхватил его и принялся бегать глазами по строчкам. По мере чтения его брови медленно ползли вверх, а лицо удлинялось.
— Многочисленные оскорбления? — дочитав, он шумно выдохнул и бросил рапорт на стол. — Плевок? Мы об одном и том же Дакрсате с тобой говорим?
— Да, — отрезал Фирт.
— И ты ничего не привираешь?
— С какой стати мне это делать?
Капитан хотел было сказать, что отбитому психу, коим он его считает, и не такое могло прийти в голову, но сдержался. Для решения кадрового вопроса он уже давно собирался выделить часик-другой, но в сложившейся ситуации это может подождать.
— Ты не можешь дать этому ход, — капитан оперся руками о стол и наклонился вперед. — Слышишь меня?
— Могу, — сохраняя хладнокровие ответил Фирт. — Могу и дам. Это дело принципа.
— Какого еще, к чертям собачьим, принципа? Ты что, не понимаешь, что он – человек высшего сорта, а ты - просто очередная ищейка? Его заменить никак нельзя, зато тебя – легче легкого. Один щелчок пальцев шишки из совета. Хлоп! И нет тебя. А заодно и меня. Может даже всего отдела. Чего им стоит? И все из-за твоего идиотского принципа?
— Не идиотского, — перебил его Фирт. — Ты так трусишься за свое место, так боишься за собственное благополучие, что совсем позабыл о чести, капитан, — последнее слово он выделил так, будто ругал нашкодившего ребенка. — Дакраст человек высшего сорта. Да, отрицать это не имеет смысла. А это значит, что он как никто другой должен понимать значение слова «ответственность». Как человек первого сорта он должен служить примером для остальных, давать им стимул стать лучше. И уж никак не пользоваться своим почетным статусом, чтобы безнаказанно оскорблять и оплевывать имперского агента.
— Просто войди в его положение, — видя несгибаемость Фирта, капитан решил надавить на жалость. — Сегодня он лишился сразу и жены, и сына. Такое просто так не переживается. А ты всего лишь оказался не в том месте не в то время. Вот он на тебя все и выплеснул. Уверен, все те гадости, что он тебе наговорил были не со зла. Давай сейчас успокоимся, спустимся к нему и поговорим. Уверен, он уже давно понял, что поступил неправильно и раскаялся. Как на счет извинения? А, Фирт? Сам подумай, извинение от самого Ольвика Дакраста. Главный инженер империи. А?
— Он не извинится.
— Ты не можешь этого знать. Пойдем переговорим с ним, и он точно…
— Нет, — Фирт не дал ему договорить. — Дакраст не был в гневе. Его глаза были холодны и полны решимости. Он прекрасно осознавал, что делает. Его проступок был умышленным, что только отягощает вину.
— Твой приговор дальше канцелярии не пройдет, — капитан выпрямился и сложил руки на груди, что придало его словам твердости, будто это было не предположение, а истина, высеченная в камне. — Ни один уважающий себя канцлер не решится поставить на нем печать. Зато на приказе о твоем увольнении, уверен, найдется много желающих.