— Пускай. В любом случае, моя совесть будет чиста.
— Значит ты не отступишься?
— Нет.
— Ну что ж, тогда пеняй на себя. Вот посмотришь, уже завтра утром Дакраст выйдет на свободу, а ты займешь его место.
***
Ольвик лежал на соломенной подстилке в тесной камере с одним маленьким окном-бойницей под потолком и решеткой во всю стену. Он непрестанно ворочался и стонал. Ему снился кошмарный сон. В этом сне он поднимается на второй этаж своего дома, медленно открывает дверь в спальню и видит на кровати окровавленную простынь. Вдруг простыня вздымается, под ней медленно проступает силуэт женского тела. Ольвик подходит ближе и стягивает ткань на пол, обнаруживая, что под ней лежит Вирма. Она абсолютно голая и бледная, как мел. Ее живот раздут, кожа на нем натянута, словно барабан, а внутри что-то шевелится. Сквозь кожу проступают очертания ладони. Вирма начинает кричать, ее лицо искажается гримасой боли и ужаса. Кожа на животе от пупка и ниже расходится в стороны, и из утробы на Ольвика смотрит улыбающееся лицо Фирта. Он просыпается.
Вздрогнув, Ольвик открыл глаза и нахмурился. Его разбитый нос сильно набух и болел, а при дыхании из него доносился странный присвистывающий звук. Скорее всего сапог имперского агента его сломал и след запекшейся крови прямо над губой был лишним тому доказательством.
Кряхтя и хрустя суставами, Ольвик сперва сел на соломенной подстилке, про себя отметив, что будь она хоть на толику тоньше, то и вовсе перестала бы существовать, после чего попытался встать. Вышло у него это с большим трудом. Сон на холодном полу не пошел на пользу его немолодому телу. Внутри все, казалось, застыло, заледенело, а каждое действие, которое всего день назад исполнялось без раздумий, теперь требовало заметных усилий.
— Вам плохо?
Вопрос застал Ольвика врасплох. Еще не до конца проснувшись, он был занят перевариванием сна и его разум не сразу понял, был ли вообще вопрос.
— Бывало и лучше, — спустя секунду замешательства ответил он, зачем-то подняв голову к потолку. — Кто здесь?
— Меня зовут Альберт, — поспешил представиться голос. — Я в соседней камере сижу. Вы громко стонали, вот я и решил спросить.
— Не обращай внимания, — Ольвик подошел к решетке и прислонился переносицей к пруту. Прохлада металла принесла облегчение. — Мне просто снился плохой сон.
— А, понятно. Мне здесь они тоже часто снятся. Это плохое место, чтобы спать. Здесь холодно, сыро и твердо. А еще крысы мешают. Но если не давать себя кусать, то им быстро надоедает, и они уходят на какое-то время. Наверное, их здесь тоже плохо кормят.
— С крысами дел пока иметь не приходилось. Но спасибо за предупреждение, — он сделал паузу, затем все же решился и сказал: — Не прими за грубость, Альберт, но у тебя довольно высокий голос. Позволь поинтересоваться, сколько тебе лет?
— Четырнадцать, — без промедления ответил Альберт. — А вам?
— Мне? — Ольвик выдохнул через свистящий нос. — В четыре раза больше…
На какое-то время в камерах наступила тишина. Озвучив разницу возрастов, мужчина впервые осознал, насколько он стар, для передряги в которую сам себя втянул. Эта мысль принесла с собой приступ страха, и Ольвик силился его побороть. А мальчик за стеной на пальцах пытался умножить четырнадцать на четыре. У обоих получалось плохо.
— Пятьдесят четыре! — наконец нарушил молчание Альберт. — Вам пятьдесят четыре!
— Почти, — Ольвик хмыкнул и улыбнулся. — Пятьдесят шесть.
— Да? Странно… — Альберт посмотрел на свои пальцы, задумавшись о том, куда в его расчетах пропала двойка. — Вроде как должно быть пятьдесят четыре.
— Было бы неплохо… — он порылся в кармане и нащупал кусочек мела, который остался там еще со вчерашней лекции. Тот раскрошился на несколько кусочков поменьше, скорее всего, когда Ольвик беспокойно ворочался на твердом полу. — Альберт? — Он выложил на ладонь остатки мелка, выбрал осколок покрупнее, а остальные вернул в карман.
— Да?