— Ты довольно быстро считаешь, как для своего возраста.
— Спасибо. Нам госпожа Литария всегда велела в выходной день учить цифры. Почти все ребята отлынивали, убегали в город на рынке карманы чистить. А меня с собой не брали. Вот я от нечего делать и научился.
— Это хорошо, — ответил Ольвик, что-то выцарапывая мелком на кривой каменной стене. Надпись выходила неровной, а из-за сырости еще и размытой, но выбирать не приходилось. — Правильно тебя ребята с собой не брали. Карманы чистить не самое лучшее занятие. А умение считать – первый шаг на пути к свету.
— Ну даже не знаю, — насупился Альберт. — Мне теперь от этого счета пользы никакой. А от лишних монет я бы тогда не отказался. Хотя бы успел вкусностей поесть всяких. Может быть даже подружился с остальными ребятами и сюда не загремел.
— Кстати, а за что могли арестовать четырнадцатилетнего мальчишку, умеющего считать? Как по мне, ты не похож на преступника.
— Я нарушил главный закон.
— Какой закон? — не понял Ольвик. С судебной системой империи он был знаком поверхностно. В прошлом эта сфера жизни его особо не интересовала. Сейчас же, способов узнать о ней у него почти не было.
— Главный, — повторил Альберт. — Так мне господин имперский агент сказал.
— Хм… — стук мелка о камни на миг прекратился. — Ты что, убил кого-то?
— Убил? Нет! Что вы! Я бы не смог.
— Тогда я не понимаю, что это за главный закон, о котором ты говоришь.
Стук мелка возобновился.
— Я двигал воздух.
— Что ты двигал? — Ольвик поинтересовался так, будто не расслышал сказанного.
— Воздух. Господин имперский агент сказал, что в империи нельзя двигать воздух. И что за это меня должны повесить за шею. Но потом, когда я рассказал ему, что просто не знал, что так нельзя, он пожалел меня и оставил здесь ждать караван в пустыню. Он сказал, что я должен буду работать на каторге десять лет.
— Альберт.
— Да?
— Ты яркий?
— Извините, господин Ольвик. Я не знаю, что это значит.
— Ты маг?
— А… Наверное. Я умею двигать воздух руками, если вы об этом.
— Да, Альберт, я именно об этом.
Ольвик отошел от стены и посмотрел на небольшой набросок какого-то механизма, окруженный несколькими формулами. Линии выглядели неуклюже, теряли стройность в местах, где камни были особенно кривыми. Некоторые буквы и цифры были наведены по несколько раз, от чего все написанное походило на работу не знаменитого инженера, но трехлетнего ребенка, добравшегося до мелков. Для постороннего наблюдателя, незнакомого с наукой, которой занимался Ольвик, все это показалось бы каким-то бредом, каракулями, не имеющими никакого смысла. Но для него все было совершенно иначе. Эту идею он вынашивал уже очень давно. Хотя поистине обратил на нее внимание лишь вчера, когда узнал, что его новорожденный сын яркий. Механизм был сложен в исполнении, совершенно бесполезен для нужд империи, но для отчаявшегося отца, задумавшего невероятное – являлся единственной надеждой услышать голос потерянного сына.
Сейчас Ольвик не хотел забегать вперед. Вирма частенько ругала его за эту плохую привычку – делить шкуру неубитого медведя. Он смотрел на схему без особой искорки в глазах, скорее отговаривая себя продолжать работу. Но пробившиеся сквозь завесу бурливших мыслей слова мальчишки из соседней камеры заставили его поверить в судьбу.
— Погоди, — он слегка повернул голову и приподнял бровь, — что ты сказал насчет воздуха?
— А что я сказал? — настороженность собеседника заставила Альберта занервничать.
— Ну, о том, что ты его можешь двигать. Как это происходит? Ты должен сказать какое-то волшебное слово?
— Нет, слов никаких не нужно. Я цепляю его пальцами и тяну. Если отпустить его в нужный момент, он полетит дальше сам, превратившись в ветер.
— А что ты имеешь в виду под подцепить пальцами?
— Не знаю… Это сложно объяснить. Я просто чувствую какие-то вмятины… что ли? Места, за которые можно потянуть. И тяну. А почему вы спрашиваете?
Ольвик громко почесал щетину на подбородке, разглядывая схему механизма.
— Теперь будет сложно объяснить мне… Видишь ли, Альберт, я кое-что изобретаю.