— Но ведь это ужасно! Кому нужны эти дурацкие Доспехи, если ради них сжигают маленьких детей?!
— Не забывай, Альберт, что они при жизни были яркими. А значит, их судьба была предрешена. Их смертный приговор был подписан агентом из службы отлова еще при рождении. Если бы не Доспехи, эти дети были бы закопаны в землю без всякой пользы. Если бы не они, той каторги, на которую сослали тебя, и на которую, надеюсь, сошлют меня, тоже не существовало бы.
— Но зачем вообще их убивать? Я не понимаю, что плохого сделали маги? Что плохого сделал я?
— Большие количества Пыли в теле человека порождают болезнь, Хворь. Она неизлечима, смертельна и очень заразна. И будь ты хоть самый умный и хороший мальчик на свете, Альберт, всегда есть риск того, что причиной новой эпидемии станешь именно ты. Обычные люди не хотят рисковать большинством ради меньшинства. Это закон выживания. В таком деле нет места сантиментам.
В камерах снова наступила тишина. Мальчик и мужчина сидели на соломенных подстилках, облокотившись спинами о стену, и думали каждый о своем. Альберт – о кастрюлях, в которых бросают магов, и в которую однажды бросят его самого. Ольвик – о том, насколько жестоким и черствым может стать общество, защищая себя.
— Так зачем вам учить Доспех разговаривать? — наконец заговорил Альберт.
— Чтобы поговорить с ним, — невозмутимо ответил Ольвик.
— Но вы же сами сказали, что внутри только эхо человека. О чем можно говорить с эхом?
— Я пока еще не решил.
— А какой именно Доспех вы хотите научить? Если он будет один, то скорее всего он будет сделан из кого-то очень важного для вас?
— Да, из очень важного. Важнее всех на свете. Из моего сына.
***
Фирт уверенно шагал по длинному коридору вдоль множества одинаковых дверей. За большинством из них находились комнаты, до отказа набитые писарями, денно и нощно возившимися с бумагами. На своих худых, изможденных плечах они волокут неподъемный бюрократический механизм империи в светлое будущее и их труду может позавидовать только ищейка из службы отлова.
Обычно Фирт старался всяческими способами избегать визитов в канцелярию. Сама атмосфера этого места давила на него своей строгостью и абсолютной бессмысленностью. Он предпочитал оставаться в долгу у своих сослуживцев, сваливая на них свои документы. Но сегодня был особенный случай. Он собирался утвердить приговор лучшему инженеру империи, а для такого дела определенно требовалось личное присутствие.
Длинный коридор канцелярии заканчивался так же дверью. Она отличалась от остальных лишь легким резным узором и медной табличкой на которой жирными буквами было выведено «Приемная».
Фирт остановился, пригладил ладонями рубашку и, перехватив поудобнее бумаги, вошел. Приемная разительно отличалась от других помещений канцелярии. Она была обставлена дорого, со вкусом. На стенах качественная штукатурка с узором, на потолке кованый светильник. Высокие окна с хорошим стеклом обрамлены в красное дерево, покрытое блестящим лаком. Пол устелен свежим паркетом. На стене по правую руку от входа висит зеркало высотой в два человеческих роста и шириной – в полтора. Прямо перед зеркалом – стоит тяжелый письменный стол, за которым сидит слуга, одетый в шелковый камзол.
Оказавшись в приемной канцлера впервые, Фирт про себя отметил, что он явно любит окружить себя роскошью. В отличие от собственных подчиненных.
— Рогилон Фирт? — слуга, до того походивший на восковую статую, ожил и посмотрел на посетителя. — По какому делу?
— Мы знакомы? — тщательно скрывая удивление спросил Фирт.
— Нет, — улыбнулся слуга. — По какому делу?
— Мне нужно встретиться с канцлером, — он слегка приподнял бумаги, что держал в руке.
— Всем нужно. Что там у вас?
— Приговор.
— Покажите.
— Только если вы имеете власть его утвердить.
— Я имею власть не пускать вас к канцлеру, — парировал слуга.
Фирт нехотя протянул ему бумаги, про себя подумав, что этот холеный выскочка должно быть в курсе всех дел, происходящих в стенах замка. Удобная должность для хитреца.
Слуга быстро пробежался взглядом по первой странице, нахмурился, перешел ко второй, затем к третьей. Постепенно скорость его чтения замедлялась, а брови поднимались.