— А, я понял! — Альберт тоже услышал звуки открывающихся замков и сдвигающихся засовов. Он им обрадовался. Это значило, что сейчас будут кормить. — У вас отобрали сына, чтобы сделать из него Доспех, а вы научите этот Доспех говорить и так вернете себе сына обратно.
— Ты очень умный мальчик, Альберт. Это похвально. Мне кажется, что, если бы не твоя… — он запнулся, чтобы подобрать слово повежливее, — если бы не твой врожденный дефект, из тебя вышел бы совсем не дурной человек. Может быть даже инженер.
— Нет, что вы! Мне до науки далеко. Я и счет освоить смог с трудом, чего уж тут про машины говорить.
Тяжелые двери с металлическими стяжками в конце длинного коридора со скрежетом открылись. В дверном проеме на мгновение мелькнула сутулая фигура тюремщика со связкой ключей в руке, но ее место тут же занял массивный Доспех. Он вошел в коридор и гулко зашагал вперед, едва не задевая плечами стены.
Когда машина прошла мимо камеры Альберта, мальчик по одному ее виду сразу понял, что кормить его сейчас никто не собирается. Доспех был явно не из тех, что служба приставила охранять подвалы. Эта модель отличалась от них и размерами и формой. Пластины брони были гладкие как стекло, окрашенные белой краской и плотно испещренные тончайшими витиеватыми узорами, исполненными в золоте. Каждый сустав Доспеха был дополнительно прикрыт маленьким щитком с гербом империи, а швы подогнаны так плотно, что вся конструкция казалась монолитной.
Следом за Доспехом по коридору шел мужчина в дорогих одеждах, прикрывавших большой живот. На груди у него тоже красовался вышитый золотом герб, но увидеть его целиком было сложно. Он терялся в складках.
Проходя мимо камеры Альберта, мужчина не останавливаясь бросил на него короткий взгляд. В этом взгляде отчетливо читалось отвращение и раздраженность. Альберт был точно уверен, что первое адресовалось ему. Таким же взглядом всегда одаривал его тюремщик, приносящий похлебку.
За мужчиной в свободной одежде, похожей на платье (про себя Альберт заметил, что в доме госпожи Литарии мальчишку, осмелившегося напялить на себя подобное тут же подняли бы на смех) шел старый, но не добрый знакомый. Сложив руки за спиной, и почти не сгибая ног, Фирт шагал вперед, а полы его кожаного плаща развевались, облизывая стены с решетками. На Альберта он не посмотрел, его взгляд был устремлен строго прямо, а лицо не выражало абсолютно ничего.
Замыкали колонну второй белый Доспех и тюремщик со связкой ключей. Так как шествие прекратилось сразу за камерой Альберта, они остановились прямо напротив нее. Чуть не врезавшись в массивную спину Доспеха тюремщик еще сильнее вцепился в круглый ободок, на котором болтались ключи и нахмурившись погрозил кулаком тихо хихикнувшему Альберту. К слову, смешок вырвавшийся из мальчишки был скорее нервным, чем злорадным.
— Ольвик Дакраст! — глубокий голос канцлера эхом прокатился по коридору.
— Канцлер? — Ольвик сделал вид, что не ожидал его визита.
— Ну же, — улыбнулся тот, — сколько раз я могу тебя просить не называть меня по должности? Эй, ты! — он выглянул из-за доспеха и поманил рукой тюремщика. — Открой-ка! Этому человеку не место в грязной камере рядом с грязными яркими.
Тюремщик кивнул, протиснулся между Доспехом и стеной, но тут же был остановлен твердой рукой агента службы отлова.
— Нет, — брови Фирта сошлись на переносице. — Пока арест не отменен, он останется в камере.
— Да как ты смеешь?! — взревел канцлер. Его щеки и кончик носа моментально стали пунцовыми, а пухлые короткие пальцы сжались в круглые кулачки.
— Это закон, — невозмутимо ответил Фирт. — Закон один для всех.