Первый по пути следования каравана вагон в действительности представлял собой передвижное жилище. В таких жили стражники и не приспособленный для дальних путешествий персонал фабрик. В связи с содержанием вредной пыли как в самой пустыне, так и в цехах, жилые вагоны пригождались империи гораздо чаще, чем того хотелось бы.
Второй вагон тащили сразу четыре Доспеха, вместо обычных трех. А при должной внимательности можно было заметить, что его колеса были почти в два раза шире. Эти отличия диктовались весом содержимого, ведь по существу это был передвижной склад, в котором хранились припасы для долгого путешествия.
Замыкал пока еще не сформировавшийся до конца караван вагон-тюрьма. В нем перевозились будущие каторжники и забальзамированные тела тех, кому было суждено отправиться в плавильный котел.
За время, прожитое в доме госпожи Литарии, Альберт думал, что уже привык к тесноте, неприятному запаху грязных тел, и сосуществованию с людьми, которые ему совершенно не нравились. Но вагон-тюрьма преподнес ему несколько крайне неприятных сюрпризов, к которым четырнадцатилетний мальчик готовым быть никак не мог. И первым сюрпризом был запах. Как выяснилось, на каторгу ссылали исключительно мужчин (далеко не первого сорта), и вонь старого пота и гнилых зубов, которую они источали, быстро превратила плохо проветриваемый вагон в камеру пыток. Но самым страшным, на удивление, оказалось не это. В дальнем конце вагона, в небольшом закутке, отгороженном обыкновенной решеткой, лежали забальзамированные тела. Никакого уважения к усопшим, естественно, не предполагалось, а потому, все, кого умертвили еще в столице, перевозились сваленными на пол голышом. Эту гору тел было хорошо видно почти из любой точки вагона. Из-за проведенных процедур кожа мертвецов приобрела желтоватый оттенок, а пальцы на руках и ногах вовсе побелели. Запах бальзама, который охранял тела от разложения, Альберт услышал впервые и сразу понял, что тот будет преследовать его до конца дней. Подкрепленный ярким образом кучи голых мертвецов, он своей приторной сладостью и легким оттенком неестественности заставлял желудок сжиматься и перекручиваться так, что вонь старого пота и гнилых зубов казались единственным спасением.
Ольвик же, напротив, был окружен комфортом. В первом вагоне каравана для него была выделена отдельная небольшая каюта, в которой находилось все что могло понадобиться в долгом, и что самое главное, скучном путешествии. Вдоль внешней стены каюты была подвешена койка, рядом стоял простой столик и табурет. Справа от них, перевязанные толстым шпагатом, стопкой лежали книги, автором доброй половины которых значился сам Ольвик. Он собирался засесть за проект голосового аппарата, как только караван сдвинется с места, но на деле все оказалось гораздо сложнее. Голову заполняли мысли совсем не о работе. Ольвик думал о своей жене. Перед его глазами снова и снова всплывал ее образ. Не тот, какой бы ему хотелось видеть. Белая простыня, пропитанная кровью, огромная рана вдоль живота, пустой взгляд остекленевших глаз, устремленный в потолок. Он пытался избавиться от этого видения, зафиксировать в своей памяти только хорошее о Вирме. Ее мягкие губы, целующие его в щеку утром и перед сном, искристый смех над дурацкой шуткой, которые она просто обожала — и чем глупее они были, тем сильнее она смеялась. Ее не по годам стройная фигура и кожа почти без морщин. Но все это меркло, затмевалось большой раной вдоль живота, кровавой простыней и глазами, мертвыми, бездумными, смотрящими в потолок.
Еще Ольвик думал о сыне. О том, как близки они с ним сейчас, и одновременно с этим, бесконечно далеки. Его маленькое бледное тельце лежит там, в третьем вагоне, среди остальных ярких, а разум, еще не сформировавшийся, витает где-то в Пыли, эхом отдается в ней. Пройдет еще немало времени, прежде чем это эхо обретет способность говорить. И еще больше, пока оно воспользуется этой способностью.
***
Не в силах работать, Ольвик лежал на койке, закинув руки за голову. Ему не хотелось ни читать, ни писать. Он, закрыв глаза, теребил волосы на затылке в ожидании сна. Но чем дольше он лежал, чем сильнее хотел уснуть, тем дальше оказывался от цели. Не помогало даже то, что снаружи царила глубокая ночь, а сам вагон ритмично покачивался в такт шагам запряженных Доспехов, словно колыбель.