— Здесь все от чего-то бегут, — сказал Тауп, задумчиво глядя вдаль. — От чего бежишь ты?
Фирт до этого уже успел осушить одну бутылку вина, и его профессиональная привычка «не болтать лишнего» сдалась алкоголю.
— От прошлого, наверное, — он пожал плечами. — А ты?
— Тоже, — хмыкнул Тауп. — Так что придумай другой ответ.
— Ну уж нет. Сам придумай. Не знаю, что у тебя за призраки на плечах, но мои точно будут похуже.
— Сомневаюсь.
— Сомневаешься? Ну смотри… Я работал нюхачом на империю, ловил ярких и отсылал их на каторгу в пустыни. Сдавал новорожденных младенцев бальзамисту на умерщвление. Лично подписал приговор на повешение по меньшей мере трем сотням человек. Те люди, что знали меня – призирали за то, что я делал. А те, что не знали – за то, что я могу с ними сделать. Работа на благо людей, по локоть в их же крови... Никакой признательности, только косые взгляды и плевки в спину. И все это за нищенскую плату. Ах да, в придачу ко всему, капитан меня выпер за то, что я соблюдал букву закона. Ну как, есть чем крыть?
Тауп взвесил в руке бутылку вина, залпом осушил ее и вытер рукавом рот.
— Есть, — он слегка привстал и швырнул бутылку куда-то в сторону. Она, гудя и посвистывая, пролетела добрых сотню шагов, после чего скрылась в траве. — Мы с тобой похожи, Фирт нюхач.
— Похожи? Ну уж нет, ты себя видел?
— Не внешне, глупец. Я тоже не давал жизни магам. Я тоже убивал тех, кто не мог постоять за себя. И так же как ты, я думал, что делаю благое дело. Вот только жизней унес я не три сотни, а много, много больше.
— Не обижайся, Тауп, но это звучит, как одна из тех безумных историй, что любит сочинять Шадель.
— Я не обижаюсь. Вся моя жизнь – одна безумная, нескончаемая история… — он замолчал, будто о чем-то задумался, а потом спросил: — Что же впереди?
Фирт тяжело вздохнул и приложился к бутылке.
— Этого никто не знает, друг, — он осмелился его так назвать, надеясь, что не ошибся. — Этого никто не знает…
— Да нет же, — Тауп привстал на месте и прищурился. — Что это там, впереди?
Здоровяк показал пальцем туда, где тракт слегка забирал вправо. Фирт проследил направление, но ничего не увидел. Облака затянули убывающую луну и света хватало только на то, чтобы видеть дорогу.
— Не понимаю, о чем ты.
— Я вижу цветы, — Тауп шумно втянул воздух ноздрями. Фирт знал этот звук. — Они странные…
— Странные цветы? Ты уверен, что не выпил лишнего?
— Вино меня не пьянит, Фирт нюхач.
— Не называй меня так. Если хочешь полное имя, то я Рогилон.
— Хорошо, Рогилон, смотри лучше. Ты видишь?
Фирт снова вгляделся в ночную тьму и к своему удивлению обнаружил, что впереди, в сотне шагов на обочине у поворота из травы плотным строем росли пара десятков цветков. Что странно, их бутоны были раскрыты, хотя Фирт с детства считал, что после захода солнца они должны закрываться.
— Действительно, цветы… А разве они не должны на ночь засыпать? — поделился он своим наблюдением с Таупом.
— А разве они должны цвести осенью? — ответил тот.
По мере движения вагончика глаза Фирта улавливали все больше деталей. Сперва прояснился цвет лепестков. Пронзительно лазурный, он, казалось, мерцал в темноте, притягивал к себе взгляд, завораживал. Это был самый прекрасный цвет, который доводилось видеть Фирту за всю его жизнь. Но позже эта красота уравновесилась уродством. Сквозь плотный строй стеблей завиднелся труп, из которого росли эти цветы.
— Там что, человек? — Фирт наклонился вперед, чтобы разглядеть получше, но Тауп одернул его.
— Не надо.
— Нужно остановиться и выяснить, что случилось. Ты когда-нибудь видел, чтобы из трупа росли цветы? Похоже на работу яркого.
— Это не наше дело, Фирт Рогилон. Эти цветы странные. Они мне не нравятся. Их лучше не трогать.
— Но, если в этих местах живет неучтенный яркий, он может стать большой проблемой.
— Ты больше не ищейка, помнишь? Оставь прошлое позади. Это не наше дело. Наше дело – веселить народ.
Фирт посмотрел на Таупа, прочитал его лицо, и оно оказалось куда красноречивее. Философские размышления о прошлом и будущем были лишь предлогом, отговоркой. Молчаливый здоровяк что-то увидел в этих цветах, он унюхал в них нечто такое, чего не смог унюхать сам Фирт. Нечто, что заставило его насторожиться, а может даже напугало.