Ольвик взвесил на ладони «горошинку», потом посмотрел на Альберта и хмыкнул.
— И все же ты очень смышленый мальчик.
— Спасибо, — улыбнулся Альберт, понимая, что, возможно, только что спас своими словами жизнь. — И, кстати, про держать в руках. Вы бы положили своего сына куда-нибудь подальше. Нам на вводной в цехах сразу сказали, что руками на фабриках лучше лишний раз ничего не трогать. Пыль вредная для здоровья. А если это сказали даже каторжникам…
Ольвик работал без особого энтузиазма. Альберт знал это, он видел отчаяние в уставших глазах инженера, а потому, плюнув на слухи, старался как можно чаще напрашиваться в мастерскую. Он хотел поддержать Ольвика во всем, стать его опорой до тех пор, пока Доспех его сына не заговорит.
Повидав в цехах много разных механизмов и приспособлений, Альберт уже успел получить некое представление о том, как производятся некоторые детали Доспехов, но он и подумать не мог, что внутреннее устройство машины могло оказаться таким сложным. Каждый раз заходя в мастерскую Ольвика, он видел все больше и больше незнакомых частей, которые постепенно складывались в нечто большее, словно куски какой-то невиданной головоломки. День ото дня на большом столе из кучи невзрачных железок, пружинок и трубок собирался настоящий железный человек.
И как Доспех со временем обретал форму, так тот, кто его собирал – терял. Альберту не нравились перемены, которые происходили с Ольвиком. Неверие в собственное дело проедало старого инженера изнутри. Он стал часто пить. Временами он не мог встать утром с кровати, не выпив кружки крепкого вина. А постоянные контакты с кристаллом вредили его разуму ничуть не хуже алкоголя. Речь Ольвика стала путанной, а иногда вовсе бессмысленной. Разговоры и споры с самим собой стали нормой, а к тому моменту, как половина внутреннего кожуха Доспеха была готова, он стал спорить уже с несуществующим собеседником.
Альберт знал, что здоровье инженера могло не выдержать такого натиска. Он видел, как увядали каторжники, работавшие в плавильнях, как они начинали хрипеть, сильно кашлять, много спать, а после просто не просыпались. Мальчик боялся, что с Ольвиком произойдет то же самое, и старался изо всех сил, приходил каждый вечер, даже если сильно уставал на смене. Осознавая свое положение, понимая, что больше никогда не увидит ничего кроме фабрики и песка за окном, Альберт уцепился за единственное, что давало его жизни хоть какой-то смысл. Он хотел увидеть, как старый инженер поговорит не с тенью в углу мастерской, а со своим сыном. Он хотел услышать голос из коробочки.
И это случилось.
Вечером, когда дневная смена закончилась и надзиратели повели каторжников в барак, один из стражников уже привычным жестом подозвал Альберта к себе. Не говоря ни слова, он отвел мальчика в личную мастерскую заместителя руководителя цеха сборки.
В этот вечер Ольвик был трезв. Альберт понял это по мрачному виду инженера. Его выдавали глаза, в которых вместо хмельного блеска царил угрюмый мрак.
— А, — завидев мальчика, Ольвик оторвался от закручивания какого-то винтика и махнул Альберту рукой, — владеющий воздухом. Почему ты приходишь всегда в одно время? У тебя есть какой-то график, о котором я не знаю?
— Добрый вечер, господин Ольвик, — Альберту не нравилась странная манера изъясняться, которая выработалась у инженера, после долгих контактов с кристаллом. — Вы же знаете, я прихожу тогда, когда меня приводит стражник.
— Стражник? — Ольвик прищурился, будто что-то вспоминал. — И от кого же, интересно, он тебя сторожит?
— Когда вы в последний раз ели? — проигнорировал вопрос Альберт.
— Когда хотел. Может сегодня, а может вчера… Время, знаешь-ли, неоднородно. Иногда оно скручивается и уже нельзя отличить одно от другого. Впрочем, так ли это важно, когда ты здесь?
— Если вы не будете есть, то не сможете закончить работу. Вы же помните про свою работу?
Альберт прошел через мастерскую к столу, заваленному грязными тарелками и какими-то чертежами. На одной из тарелок он увидел достаточно свежие остатки каши и это его немного успокоило.