В значительной степени сказанное может быть отнесено и к сильвестринцам. Сильвестр, конечно, знал о францисканцах. Не существенно, взял ли он идеи воздействия на мир и бедность у них или в другом месте. Важно то, что он дал приблизительно такое же сочетание нового и старого, как и джанбониты. Если его идеал самостоятелен, ценно, что Сильвестр воспринял новые течения эпохи; если его заставил задуматься над ними орден Франциска, ценно, что он над ними задумался. Центр тяжести вопроса не в том, кто у кого взял, а в том, что еремитизм XII и XIII веков отвечает иным потребностям, чем еремитизм более ранний и францисканство. И в гульельмитах, и в джанбонитах, и в сильвестринцах отражается жажда спасения души, аскетическое воззрение на мир и человеческую плоть, традиционное понимание приемов борьбы с диаволом. И в то же время ими воспринимается и то новое, что творило религиозное сознание эпохи.
Интересен традиционализм еремитов и в их организации. Джанбонитов и сильвестринцев отличает единство их организации. И при этом формы организации стоят в связи с теми, которые в эту эпоху были выработаны большинством монашеских орденов, главным образом цистерцианцами. Перед нами только один образец стремления всех орденов эпохи к внутреннему единству, к слиянию в одно целое разбросанных общежитий. К этому же путем мучительного внутреннего процесса шли францисканцы и в конце концов достигли этого. Еремиты обращались к традиционным образцам и легче сохраняли свое единство. А благодаря единству возможно было планомерное, руководимое из центра воздействие на мир. Ордена оторвались от места, и индивидуальная работа монастыря заменилась работою ордена, единообразно проводящего те же идеи в разных местах, воплощавшего конкретное выражение религиозных стремлений эпохи в величественно раскинувшейся постройке. Единство сделалось могучим фактором обратного влияния на мир создания мира, но оно было и симптомом, показывающим относительную силу тех или иных конкретизаций религиозного идеала и пределы их распространения.
С рассмотренными орденами еремитов многими чертами соприкасаются целестинцы, созданные Петром Мурроне, потом занявшим папский престол под именем Целестина V. В своем ордене Целестин настаивал на точном соблюдении бенедиктинского устава, между прочим на разрушающем обособленность отшельников друг от друга ежедневном капитуле братьев. Согласно с практикою XIII века, в его ордене, как и в других известных нам еремитских организациях эпохи, ежегодно созывался Capitylum generale. Так и для еремитов-целестинцев типичны взаимное общение и единство. Целестин изнурял и терзал свою плоть до появления червей в ранах на его теле, но в то же время старался развить благотворительную деятельность своего ордена, и сам играл видную роль духовного советчика масс, притекавших в монастырь, раздавая им благословенный хлеб, находя «verba aedificationis» и для лиц духовных, увещевая мирян не возлагать надежд на суету мирскую, сплачивая их в терциарскую организацию. Не менее характерно, на этот раз, вероятно, обусловленное францисканскими влияниями, стремление к бедности. Кларено передает, что Целестин — verus evangelicus et humilitate verissimus frater minor{176} — любил такую бедность, какую соблюдали минориты. «Он твердо решил соблюдать ее со своими братьями, но по повелению папы принужден был принять собственность». И с этим согласуется свидетельство биографа о его заботах, касающихся возможного соблюдения бедности его братьями.
В истории целестинцев следует отличать идеалы основателя ордена от жизни ордена. Последний возник помимо воли самого Целестина, желавшего быть только анахоретом. «Святой человек решил в сердце своем с самого начала обращения своего оставаться в одиночестве и не создавать общежития братьев, но одно думает человек, а другое Бог». Твердо идя по «тропе покаяния», Целестин стремился прочь от братьев в одинокую пещеру. Сознавая свою непригодность к управлению орденом, «он решил навсегда остаться одиноким в уединенном месте». В поисках такого уединения он уходит все в более пустынные места, пока его не призывают на папский престол. Но все это не меняет существа дела. Сам Петр Мурроне уже не анахорет XI века. Его орден типичен для еремитизма ХIII века, хотя элемента проповедничества в целестинцах мы и не видим. И создание целестинцев помимо воли Целестина показывает силу аскетических тенденций эпохи.
6. Рискуя впасть в повторения, постараюсь еще раз воспроизвести отличительные черты еремитизма ХII–XIII вв. Аскетическое настроение эпохи раскалывало мир, сосредоточивая мысль на судьбе своей души, изображало дело ее спасения, как борьбу с диаволом, везде подстерегающим человека и опутывающим его плотскими вожделениями. Религиозный подъем выражался в формах отрицания мира и плоти, достигшего полной ясности и теоретического обоснования в дуалистической догме катаризма. Способы борьбы за свою душу подсказывались традиционными движениями современности. В поисках истинного пути мысль невольно останавливалась на обычном, общеизвестном явлении — на святых людях, спасающих себя в пустыне. Для тех, кто был затронут современною литературою, еще лучше — наукою церкви, в меньшем случае — ходячими религиозными легендами, жизнь пустынника могла и должна была казаться единственною дорогою к спасению. Вспоминались и перечитывались жития отцов-пустынников, вспоминались родные итальянские еремиты и анахореты. Перед нами сильное течение, и не агиографический трафарет постоянное упоминание авторов житий о размышлениях еремитов над смертью, Страшным Судом и т. д. Это течение несет с собой в уже создавшиеся еремитории и к известному в округе пустыннику, создавая еремитории около него, или просто в дикую пещеру, в лес, где новый анахорет при благоприятных условиях становится создателем нового скита и нового ордена. Разнообразна форма жизни в этих многочисленных «пустынях», но общий остов ее один и тот же. И это можно объяснить лишь традицией еремитизма, закрепленной в сочинениях Дамиани и (более ранних) Кассиана, в «Vitae Patrum», в уставах, живущей в многочисленных еремиториях.
Но еремиты XII–XIII веков отличаются от своих предков. Нет того пыла аскезы, переходящей в спорт, которой дышит каждая страница Дамиани. Только последние следы ее — слабые следы! — можно заметить в житиях Джанбуоно или Целестина. Безраздельное господство аскезы сломлено другими сторонами религиозной жизни. Caritas спаивает общежитие и переносится на мир. Это не платоническая любовь келейника, а активная забота о мире. Humilitas, нашедшая себе больший простор, когда открылись тяжелые двери келий, иногда приобретает чисто францисканский оттенок. Падает дикое самоистязание, и монотонное пение псалмов сменяется питающей созерцание тишиной. Изменился внешний вид еремитория. Исчезла обособленность братьев друг от друга и пожизненное заключение в келье. Чаще и задушевнее стали вечерние беседы, не связанные ригоризмом безусловного молчания. Ере-миторий по типу своему приблизился к монастырю. Чтобы убедиться в этом, достаточно сопоставить житие Доминика Веригоносца и Целестина, а Целестин один из самых суровых аскетов XIII века. Еремитории приблизились к миру и в переносном, и в буквальном смысле этого слова. «Пустыни» возникают в населенных местах. В них всегда можно встретить пришельцев-мирян, на дорогах встретить мужчин и женщин, идущих в еремиторий или возвращающихся из него. Связь еремитория с миром поддерживается живым интересом к нему со стороны мирян, для которых дорого и привлекательно осуществление их идеала святости, которые верят в вышедших из их среды святых. Потребность в общении со святыми влечет мирян в еремитории и приближает их к миру. Но ответное движение есть и в самом еремитизме. Более строгое понимание обета бедности, согласное с пониманием эпохи, заставляет еремитов ходить за милостынею ostiatim. Уже это одно приближает их к миру. Но еще большее значение имеет сознание еремитами лежащей на них миссии. Они думают не только о своей душе, но и о мире, увещают, проповедуют, защищают католическую веру, организуют мирян в религиозные societates. Может быть, им не чужда и мысль о подражании Христу и апостолам в форме, близкой к пониманию ее францисканцами.