АЛЛИЛУЙЯ И ФЛАГЕЛЛАНТЫ 1260 г.
Рост организаций мирян уже сам по себе указывает на то, что религиозное движение XII–XIII веков не ограничивается кругом лиц, стоящих вне социальных связей и легко их разрывающих. Напротив, оно захватывает массы, неразрывно связанные с ними, так же как дерево связано с родною почвой, как бы высоко не поднялась его вершина. И если заглянуть несколько глубже, проникнуть за поверхность движений эпохи, сосредоточить взгляд не на идейной, эмоциональной и организационной стороне их, а на том, что их создает, станет ясной народность, массовость интересующих нас движений. Это обнаруживается везде в переплетении религиозного с политическим и социальным. В истории катаризма немало случаев, когда трудно сказать, имеем ли мы дело с еретиками или гибеллинами: часто оба эти слова синонимы не только для папы. И было бы неправильно представлять себе дело таким образом, что папы зачисляют в число еретиков своих политических противников или еретики ищут помощи гибеллинов. Было и это, но не в этом суть. Отделить религиозное от политического и социального труднее, чем кажется с первого взгляда; вполне этого сделать невозможно, и своего рода гилозоизм должен быть руководящим принципом историка культуры. Кто скажет, какова пропорция религиозных и социальных импульсов в вальденских «верующих», создающих congregationes laborantium? Гумилиаты известны нам лучше, но где грань между социальными и религиозными мотивами движения? — В жизни все перемешано и переплетено, и можно, внимательно вглядываясь в эпоху, утверждать только одно: религиозный подъем захватывает широкие слои; сплетаясь со всем, спрямляется во всем. Религиозное движение XII–XIII веков народно по среде своего действия, по своему духу и происхождению.
С этой точки зрения интересны периодические подъемы религиозности масс, иногда выливающиеся в такие яркие явления, как «Аллилуйя» или флагеллантство. Но это только два наиболее ярких проявления текущего и конвульсивно вздрагивающего религиозного процесса. Для данного городка или местечка событием, коллективным подъемом была смерть какого-нибудь местного святого или даже епископа, обретение мощей или реликвий в перестраивающейся церкви, перенесение их, чудеса вдруг начавшие твориться у чьего-либо гроба и т. д. Известный подъем выражался в появлении какого-нибудь нового братства или в расцвете старого, сопровождал нового проповедника. Немного мы знаем о результатах францисканской проповеди в Умбрии, где многие бросали привычный образ жизни ради одеяния кающегося, многие тщетно боролись с чарующим ядом новой жизни и бежали прочь, завидев бедного брата. Может быть, биографы Целестина и преувеличивают толпы стекающегося к нему народа. Но даже если так, всякий еремиторий, будь это общежитие Сильвестра или пещера Целестина, всякий монастырь, клаузу-ра кларисс или дом нищенствующего ордена, никогда не теряли связи своей с жителями города или соседних селений. По дорогам вечно тянулись идущие к братьям или сестрам богомольцы и жаждавшие совета духовного; другие несли обратно в сутолоку города духовный мир, омытую слезами покаяния душу. Религиозное чувство поддерживалось всегда, всегда было в состоянии некоторого напряжения, и малейший повод иногда и нерелигиозного порядка мог вызывать отдельные обращения или коллективные движения.
Аллилуйя и флагеллантство 60-го года и были такими коллективными движениями. Они только и удостоились внимания современников, не умевших, да и не старавшихся выделить религиозные моменты повседневности.
2. 1233 г. казался современникам особенно угрожающим борьбою папы и Фридриха И, и ареною борьбы со всеми ее ужасными последствиями должна была быть Ломбардия. И папа, и император боролись за нее; первый, видя в ней оплот против Фридриха, второй, стремясь подчинить ее себе. С мая 1232 года Фридрих и ломбардцы ожидали решения своих споров папою, но война висела в воздухе. Уже Эццелино перешел на сторону императора, открыл ему, заняв своими войсками Верону, доступ в Италию и вместе с тревизцами начал борьбу с гвельфами. В его отсутствие папские легаты стараются переманить веронцев на свою сторону, мантуанцы, падуанцы и виченцинцы вторгаются в веронскую область. Но в начале 1233 года успех как будто склоняется на сторону тех, кто называл себя гибеллинами, хотя гвельфы и собирают свои силы для нового удара. Вплоть до весны почти во всей верхней Италии идет борьба мелких державцев и городов друг с другом; в существе — борьба мелких и местных интересов, но развернутые знамена гвельфов и гибеллинов закрывают ее внутреннее содержание, и участники зорко следят за соотношением сил папы и императора, войска которого уже ожидаются в Ломбардии. Субъективно момент для церкви был опасным, и, если папские легаты вели закулисную политику, мы должны ожидать того же и от проповедников 1233 года. Это справедливо для Иоанна Виченцского. Приносимый им «мир» был миром гвельфским, вся его деятельность (за исключением немногих деталей) была направлена к торжеству папы. Т)эи года спустя в этом обвинял его Фридрих; и второстепенное значение имеет вопрос, руководил ли папа уже первыми шагами Иоанна в 1233 г. или тот «водворил мир без ведома владыки папы». Существенно, что Иоанн действовал в духе папской политики и за папу против императора. А получал ли он указания от самого Григория IX, от его легатов или от князей, ведущих дело церкви в Ломбардии, нам неизвестно. Но те же гвельфские тенденции мы можем предполагать и в деятельности других проповедников (за исключением одного); для них дело церкви стояло выше дела Фридриха.
Однако было бы ошибочно сводить все движение к политике. Тайна силы, которою обладал, хотя и недолго, Иоанн, которою в меньшей степени обладали другие проповедники, заключена в настроении низших классов населения. Только перед этою вдруг проявившейся загадочной силой масс склонился синьор да Романо. Она неожиданно вмешалась в политическую игру и на время перепутала карты, выбив козыри из рук гибеллинов. Но это сила слепая. Политика не могла иметь для масс такого значения, как для синьоров: поля крестьянина одинаково выжигались и гвельфами, и гибеллинами, средний горожанин одинаково страдал от усобиц, брала ли верх партия императора или партия палы. И если массы устами Иоанна диктовали «мир», то потому, что жаждали покоя, который обещали им святые люди, и, опьяненные первыми успехами, верили в приближающийся «Божий мир». Инициатива шла не от церкви, а от масс. Церковь только смешивала с искренним своим желанием удовлетворить потребности масс и чуждые им политические цели. Так было в 1221 году, когда примирителем выступал папский легат Уголино; так было и в год Аллилуйи.
Еще до начала Аллилуйи Иоанн насаждал мир в Болонье. Болонцы были утомлены борьбою со своим епископом, еще более папским отлучением, нанесшим чувствительный вред болонскому университету, многими нитями связанному с экономическою жизнью города. В 1230 г. Болонью посетил «diluvio d’aqua grandissimo»{179}, заставивший людей спасаться на крышах и вершинах дерев. За ним последовал голод и вздорожание жизни. Цена на вино поднялась так, что на многих свадьбах его заменяли водой. Обострились социальные противоречия, и негодование на мельников и ростовщиков привело к кровавой расправе с ними. Когда приехал Иоанн Виченцский, на него уже смотрели, как на избавителя. На его проповеди против ростовщиков отвечали избиением их «commun! civitatis consensu». После нападок его на роскошь бедные болонские дамы должны были расстаться со своими головными уборами. По его слову отворялись темницы для должников, примирялись давние враги, выпускались на свободу заложники и сжигались еретики. И, поскольку мы можем судить, все это стояло под покровом религии. Не только проповеди, но и процессии по городу с молитвами и пением и чудеса, творимые Иоанном, показывают настроение масс, для которых слово «Рах» было чудным символом социального мира и Божьего благоволения, а проповедник вестником Господним.