Оба рассматриваемые нами движения глубоко ортодоксальны и положительно, и отрицательно. Оба сопровождаются расцветом обычных проявлений религиозной жизни: увеличением числа исповедующихся, оживлением религиозных традиций, постройкою церквей, оживлением деятельности религиозных братств. В обоих видное участие принимают religiosi и клир. Аллилуйя сопровождается усиленным гонением еретиков и возникновением боевого братства Militiae Jesu Christi. Подобное же братство — Militia Beatae Virginis связано с подъемом 60 года. И сожжение катаров в Вероне или Милане (деятельность подеста Ольдрадо) показывает не только нетерпимость нищенствующих монахов и церкви, а и боевое ортодоксальное настроение масс (отрицательную ортодоксальность).
Какие религиозные идеалы выдвинуты нашими движениями, кроме ортодоксальности? На первом месте следует поставить связанные с социальными настроениями мечты о Христовом мире, о прощении обид, о праведной, протекающей в церковных рамках жизни; отрицание некоторых сторон современной социальной жизни («ростовщичества» и т. д.) во имя жизни; согласованной с заветами Евангелия. Это так наивно выразилось во внезапном появлении во главе коммун нищенствующих монахов: точно верили, что Божьи люди смогут осуществить Божьи повеления. Далее обращает на себя внимание, особенно во флагеллантстве, покаянное настроение, определенно окрашенное аскетическими тенденциями. Сам способ покаяния бичующихся родствен еремитизму. Возможно и вероятно, что флагелланты появились под прямым воздействием еремитов. Но, если это не так, — тем лучше: яснее и очевиднее связь еремитизма с настроениями эпохи. Самобичевание предполагает, кроме сознания своей греховности, еще и отрицание грешной плоти — дуалистическое проявление аскетизма. Но с другой стороны, хронисты отмечают в бичевании и другой чрезвычайно важный момент — подражание страданиям Христа, стремление приобщиться к нему самоистязанием. Менее ярко та же жажда приближения ко Христу и Богоматери нашла себе выражение и в Аллилуйе.
Все эти элементы религиозности эпохи, вскрываемые Аллилуйей и флагеллантством, мы найдем и в других современных движениях. Аскетические с дуалистическим уклоном течения подводят к катаризму и еремитизму, как наиболее ярким их выражениям. Стремление к Евангелию обще всем рассмотренным нами явлениям. Жажда приблизиться к живоощущаемому Христу может быть сопоставлена хотя бы со многими сторонами францисканства. Культ Девы Марии, скорее, близок к движениям, связанным с доминиканством. Наконец, ортодоксализм присущ большинству проявлений религиозной жизни XIII в., а приобретение им боевых черт находит соответствие в примыкавших к доминиканцам организациях мирян, в самом доминиканстве и инквизиции.
К ХАРАКТЕРИСТИКЕ РЕЛИГИОЗНОГО
ДВИЖЕНИЯ XII–XIII ВВ
1. В религиозной жизни XII–XIII веков, как и всегда, одно из первых мест занимала мысль о спасении души. Во имя ее разорвали с церковью еретики — арнольдисты, катары и вальденсы. Ради спасения души оставляли мир, превращались в нищих и странников или скрывались в дикие и неприступные пещеры. И то же стремление руководило мирянами, когда они сплачивались в религиозные братства или отдавались на волю стихийного религиозного движения. Я не хочу сказать, что мысль о спасении исчерпывала содержание религиозной жизни, но она, сплетаясь с другими идеями и настроениями, жила везде. И дело спасения (предестинационизм оставался непродуманной до конца теорией) было тяжелой борьбою с коварным врагом — диаволом, жизнью напряженной религиозности и суровой морали. Отсюда характерная для нашей эпохи (да и не для нее одной) аскеза. Везде со спасающимся была его плоть — могущественное орудие врага. Всякое желание, исходящее от плоти, казалось диавольской сетью, приманкой антихриста, таило в себе грех. Св. Франциск нагим бросался в снег, изнурял своего «брата осла», болезненно стремился делать наперекор желаниям своего тела. В его братстве пост был не вынужденною необходимостью, а религиозным упражнением, угрожающим голодной смертью и исторгающим стоны и крики у неопытного брата. Телесному удовольствию противопоставлялось противное и отталкивающее; вкус пищи уничтожался примесью гноя прокаженного, и место здорового наслаждения пищей и едой заступала гастрономия аскезы. Правда, святой ограничивал эксцессы братьев, но, во-первых, сам же он подавал пример противоположного, а, во-вторых, это ограничение диктовалось не отрицанием принципа аскезы — он оставался непоколебленным, — а условиями жизни братьев. Еще безудержнее развивался аскетизм в еремиториях. Вспомним покаяние Джанбуоно и Целестина, восхищавшегося, когда приходилось есть настолько высохший хлеб, что нужно было разбивать его молотком, и хлеб от этого превращался не в порошок, а в пыль. В пустынножительстве перед нами целая, выработанная веками система аскезы. Но тот же дух самоизнурения и самоистощения заметен везде. Чем привлекают к себе еретики? — Суровым воздержанием, бледным печальным обликом и жалкой одеждой. В чем выражается религиозный подъем масс? — В диком самобичевании и посте. Даже религиозные общества мирян стремятся развить максимум возможной в условиях мирской жизни и работы аскезы. Их члены должны отказаться от пиров и праздных разговоров на улицах, им можно облегчать себе посты только тогда, когда этого настоятельно требует тяжелый труд, и. т. д. И вполне понятно, что, борясь с еретиками, церковь старается опорочить их нравы, а ортодоксальные проповедники и писатели настаивают на лицемерии «ангелов антихриста», сравнивают их с волками в овечьей шкуре. Моральный идеал дорог эпохе, а мораль понимается в смысле аскезы. Умерщвление плоти — традиционный, известнейший путь к Богу, и на него вступает всякий желающий войти в Царствие небесное. Св. Вильгельм на пути к мощам Иакова остановился у какого-то кузнеца. Он попросил его сделать себе вериги. Таких примеров можно привести очень много.
Плоть — орудие диавола, а он подстерегает человека везде, везде разбрасывает свои невидимые сети. Прежде, «когда народы не знали истинного Бога», поле его действия было еще шире. Но и теперь могущество его все еще велико. Он пытается сбросить в обрыв св. Сильвестра, темной ночью посылает мышей, чтобы мешать молитве и покою св. Франциска, вселяется с тою же целью в его подушку и т. д. Блаженную Гумилиану он не оставляет в ее cellula, в башне родительского дома, куда она бежала от мира. Часто диавол бьет ее, стучит ее зубами, «часто так сжимает ей горло, что она боится задохнуться». Чтобы победить ее, он «принимает настоящий свой вид, т. е. змеиный, которого особенно страшатся женщины». Но когда и это не помогло, он привел к ней в комнату настоящего змея, обвивавшегося вокруг ног Гумилианы и приближавшего свою голову к ее устам. «Сильно он пугал ее, так, что она не могла спокойно молиться и спать. Ложась она всегда обворачивала ноги одеялом и обвязывала их кругом, чтобы не забрался змей к ее ногам и не коснулся бы как-нибудь ее нагого тела». Св. Беневенуте диавол является, когда она уже легла в постель, и убеждает ее не соблюдать девства. Она зовет служанку. Другой раз глубокою ночью он бегает по ее спальне в виде собаки, «фыркая носом и беспокоя святую». «Также явился он ей в виде змея. Когда легла она там, где обыкновенно спала, он потихоньку пробрался под одеяло. А она, почувствовав его и признав, терпеливо выждала, покуда весь он не вытянулся около нее. И был он так холоден, что она едва могла терпеть. Быстро сбросив одеяло, она схватила его за середину тела рукой и с такою силой бросила его на пол, что по звуку казалось, что он разбился». «Иногда Беневенута хватала его, подымала и бросала на землю с такою силой, что с головы ее спадал платок». Один раз она бросила его себе под ноги, села на него и добилась обещания не возвращаться. Он уполз «cum tanto garritu et clamore»{189}, что удивительно, как он не разбудил всего дома. Диавол стоял у смертного ложа Гумилианы. Его отгоняла она руками. — «Уходи скорее, несчастный, потому что Владычица моя со мной!».