Эта иллюзия была вдребезги разбита в 1930-е годы. Борьба Индии за самоуправление заставила англичан пересмотреть значение своей колониальной «миссии». В Европе в это же время «арийский тезис» был сильно дискредитирован нацистской пропагандой. Наконец, картину смешали отчеты археологов из Мохенджо-Даро и других мест в Индии. Изначально, имея еще более неопределенную хронологию, чем ныне, было далеко не очевидно, что хараппцы предшествовали «вторжениям» ариев. До сих пор, несмотря на убедительные свидетельства противоположного, имеются ученые, утверждающие, что арии пришли раньше и, соответственно, цивилизация Хараппы — их достижение. Тогда первые вторжения ариев следует отнести к 4-му или 5-му тысячелетию до н. э., что никак не согласуется с хронологией филологов. Тогда также нужно допустить, что изысканная городская культура была создана пастухами-скотоводами, чему нет никаких подтверждений в обширной литературе.
Несмотря на более общее убеждение, что хараппская цивилизация все же была первой, арийский «миф» не отвергли сразу даже археологи. Так, сэр Мортимер Уилер — сам «мистер Долина Инда» — первым высказал иную теорию: пусть арии и не могли построить хараппские города, зато они вполне могли их разрушить. Это, конечно, означает, что хараппские города подверглись завоеванию. В доказательство Уилер ссылался на то, что и в Хараппе, и в Мохенджо-Даро имели место массовые убийства. Скелеты мужчин, женщин и детей, некоторые неполные, один или два с повреждениями черепа, были найдены разбросанными по улицам — по-видимому, в тех местах, где их настигла смерть. Были и другие свидетельства поспешной эвакуации людей. А в ведах Уилер нашел многочисленные ссылки на города или то, что обозначалось словом «пур» — укрепление, крепость, твердыня. Более того, бог Индра, воинственный и кровожадный Марс арийского пантеона, описывался в них как Пурандара, то есть «разрушитель крепостей», тот, кто «сносит крепости, подобно тому, как время снашивает одежду». «Стали бы, — спрашивает Уилер, — его так описывать, если крепостей не было? А если были, то чем они могли быть, как не хараппскими «цитаделями»?» Таким образом, последних хараппцев теперь следовало причислить к тем, кого арии называли даса — темнокожим и жалким людям, которыми они правили, а тайна о том, какая судьба постигла хараппские города, разгадана. «По всем имеющимся данным обвинение ложится на Индру», — заключил Уилер в 1947 году{19}.
Индра находился под обвинением все 1950-е годы, но в 1964 году заведенное на него дело развалилось. Американец Джордж Ф. Дэйлс предпринял длительное и скрупулезное исследование найденных хараппских человеческих скелетов и смог выявить только два, которые, возможно, действительно находились там, где их настигла смерть. Остальные были случайным образом «перезахоронены» столетия спустя, когда поверхность земли оказалась сильно выше уровня улиц. «Нет никаких признаков разрушения на поздней стадии существования города [Мохенджо-Даро], там не было крупных пожаров, не найдено тел воинов в доспехах, окруженных оружием, свидетельствующим о битвах, а цитадель, единственная укрепленная часть города, не несет следов обороны»{20}. Нет и серьезных доказательств тому, что слово «пур» означало город или крепость. Такие современные названия, как Канпур, Нагпур и многие другие, имеют именно такой смысл, однако в «Ригведе», древнейшем из санскритских сочинений, оно, похоже, обозначало просто огороженную деревню или поселение. К тому же колесницы и катапульты ариев едва ли могли нанести серьезный урон стенам хараппских укреплений, которые, по данным археологов, достигали тринадцати метров толщины и почти такой же высоты.
Конечно, полностью отрицать существование каких-то контактов между ариями и хараппцами нельзя. Датировка позднехараппской фазы постепенно отодвигалась и достигла примерно 1700 года до н. э., так что разрыв между двумя культурами, хараппской и арийской, если он вообще был, не превышал двух столетий. О таком промежутке времени коллективная память вполне могла сохранить воспоминания. В Хараппе и Пенджабе, где изначально обосновались арии, существовали достаточно развитые, судя по керамике, постхараппские культуры. Вполне возможно. что возрождению былых навыков Хараппы способствовали (или покровительствовали) именно арии.
В ведах есть даже упоминание географического названия «Харийюпийа». Возможно, это могло быть названием одного из хараппских поселений, хотя большинство ученых считают его названием реки, протекавшей, видимо, к западу от Инда. Кроме того, есть вероятность, что слово «мелухха», которым шумерцы называли своих хараппских торговых партнеров, перешло в санскрит как «млеччха». Последнее же слово — презрительное название, которым арии называли всех неариев. Оно значило почти то же самое, что предшествовавшее ему слово «даса» (или «дасью»). Филологи утверждают, что слово «млеччха» не может быть санскритским по происхождению. Повтор согласных ясно говорит о том. что слово было заимствовано из какого-то местного языка. Возможно, это просто звукоподражание тому бессмысленному, на слух ариев, набору слов, на котором говорили местные «даса». Но если все же оно происходит от самоназвания людей «даса», то едва ли можно отрицать, что «млеччхи» были хараппцами или «мелуххами».
Вторжения или миграции?
Многое сообщают и другие заимствованные слова в ведийском санскрите. Например, считается, что в санскрите не было названия для плуга. И если у ариев к моменту их прибытия в Индию не было слова для плуга и его пришлось заимствовать из какого-то языка, логично предположить, что плуга они не знали. Ахараппцы знали. Из этого следует, что арии обучались использованию плуга у местных потомков хараппцев. Возможно, ими были «даса» ведийских текстов, хотя сейчас появились основания полагать, что на самом деле «даса» были потомками индоевропейцев из еще более ранней волны расселения, и считать их коренным населением нельзя. И что взаимоотношения ариев с «даса» начались в Афганистане, еще до прибытия ариев в Индию.
Не было у ариев и своих слов для понятий пашни и молотьбы — оба слова по происхождению не санскритские. Видимо, знатоками пахотного земледелия они не были, как и строительного искусства. Неудивительно, что им пришлось позаимствовать название павлина — птицы, мало известной за пределами Индии — и изобрести название слона (они называли его «чудовище с рукой», то есть с хоботом). Более интересно, что им пришлось позаимствовать слово, обозначающее известь и известковый раствор. Археологические исследования это подтверждают — ни одного здания, которое можно было бы с уверенностью приписать ведийским ариям, пока не найдено.
В языке ариев эпохи вед не было слов, обозначающих письмо, текст, надпись, запись — даже заимствованных. Поэтому, с одной стороны, можно быть почти уверенным в том, что письменность оставалась им неведома, а с другой — что навыки хараппского письма к этому времени забылись, по крайней мере в тех местах, где арии осели первоначально. Где и как появилась позднейшая письменность— неизвестно. Первые упоминания о письме содержатся в устных рассказах начиная с 500 года до н. э. Еще два столетия спустя появляются первые надписи. Но они сделаны на двух хорошо развитых языках, что подразумевает длительное, не менее нескольких веков, развитие этих языков. Одна из надписей имеет нечто общее с идеограммами хараппских печатей, вторая напоминает арамейский язык на западе Азии.
В чем, однако, неграмотные и плохо знакомые с растениеводством арии знали толк — это в домашнем скоте. Ха-раппцы пользовались повозками, запряженными буйволами, быки и многие другие животные были их тотемными знаками. Ни к молочному животноводству, ни к скачкам на лошадях хараппцы интереса не проявляли; лошадь, по-видимому, вообще была им неизвестна. Отсутствие местных пород лошадей и тогда, и позднее было слабым местом честолюбивых создателей индийских империй. Арии же были настоящими ковбоями. Их стихи не только рассказывают о кражах скота или управлении повозками с парой лошадей, они полны метафор о ласковых коровах и огненных скакунах. В «Ригведе» грозовые облака «скачут галопом по небесам», а гром уподоблен громкому ржанию жеребца. Реки неслись с гор на равнины подобно тому, как скот спешил на пастбище, а когда в реку Биас впадал приток, река лизала его, как корова теленка. Скот был также валютой, богатство определялось числом коров. Санскритский слог «го» — корень слова «корова» — вошел в слово «война», что говорит о том, что соперничество шло не за земли, а за коров, главный признак благосостояния.