Понятно, что Ашока не был избран отцом, что ему за наследство пришлось сражаться. Об этом говорит четырехлетний перерыв между смертью Биндусары и воцарением Ашоки, а также тот факт, что в дальнейших летописях упоминается только один брат из многих (хотя их, конечно, была не сотня, а гораздо меньше). Согласно одному из источников, брата звали Виташока, он стал буддистским монахом, вероятно, не столько ради самоотречения, сколько из самосохранения. Может, Ашоку чудовищем называть и не стоит, но, пробиваясь к трону, он проявил жестокость и хитрость, достойные Каутильи.
Через 8 лет после воцарения, то есть в 260 году, совершилась единственная военная кампания, которую с уверенностью можно приписать династии Маурьев. Она стала важным событием в жизни страны и поворотной точкой в жизни императора. Ашока покорил Калингу (проще говоря. Ориссу). Это завоевание отражено в самых важных из его эдиктов — в 13 из 14 Больших Наскальных эдиктов (они так названы в отличие от восьми Малых Наскальных эдиктов и надписей и семи Больших Колонных эдиктов). Хотя в эдиктах ничего не сказано о военной сфере, они подробно говорят о пострадавших: 100 000 человек убиты, «многажды по столько» погибли (предположительно, от голода и ран) и 150 000 лишены крова. Еще более удивительно, что император заявляет о своих чувствах.
Тогда, завоевывая Калингу Угодный Богам раскаялся, когда увидел, как независимая страна жестоко подавлялась. Людей там резали, убивали и изгоняли, Угодный Богам созерцал это с мукой и жалостью. Но с еще большим мучением Угодный Богам созерцал, как с мудрыми брахманами и нищенствующими аскетами, последователями других духовных учений и домохозяевами, которые обладали следующими достоинствами — служили старшим и родителям, правильно вели себя с друзьями, помощниками, сподвижниками, родственниками, слугами, иждивенцами и держащими благочестивые посты, — с ними обошлись так жестоко, их резали и убивали, а оставшиеся в живых были ранены и разлучены с теми, кого они любили.
…Даже если бы пострадала сотая или тысячная часть от числа тех людей, кто был ранен, убит или лишен крова в Калинге, это воспринял бы Угодный Богам со скорбью.
Ради нижеследующей цели это поучение было записано как наказ сыновьям и внукам, которые могут родиться у меня.
Не должно думать о новых победах, если победы им будут приятны, то они должны найти удовольствие в милосердии и смягчении наказаний и должны видеть Победу Дхармы как единственную истинную победу. Лишь она приносит блага как в этом, так и в том мире. Пусть у них пробудится удовольствие в отбрасывании всех других целей, чтобы они наслаждались только Дхармой, ради блага, как в этом, так и в том мире{61}.
«В этих строках проявляется все величие Ашоки, — пишет Р. К. Мукерджи. — Даже сердце сжимается. Ни один великий победоносный монарх в мире не позволял себе таких чувств»{62}. Г. Уэллс в своей «Краткой истории мира» пишет: «Он принял мирное учение Будды и объявил, что впредь его завоевания будут завоеваниями религии»{63}.
Отвергая насилие, отказываясь от войны, защищая призрачную, но такую манящую идею Дхармы, Ашока перевернул с ног на голову всю государственную систему. В частности, идеи Каутильи оказались отвергнуты, потому что «Артхашастра» полагала завоевание соседних земель священным долгом царя. Там перечислялись различные способы ведения войны, давались советы по организации и перемещению армий и приводились четыре руководства по завоеванию мира. И в условиях общества, проникнутого цинизмом, «сердечная измена» Ашоки выглядела настоящей революцией.
Можно, конечно, спорить, так ли уж он был добр, как кажется. К примеру, будучи императором, если он так жалел потерявших кров, то почему не вернул их в свои дома? Или почему приведенный выше эдикт совершенно отсутствует в наскальной надписи в самой Калинге, хотя он есть на других надписях по всей стране? Вместо него в Калинге выбиты два других эдикта, в которых царским представителям предписывается вести себя с местным населением с исключительной вежливостью, чтобы даже всякий заблудший думал об Ашоке как о своем отце. Такой подход был разумен и практичен. Какой бы урок Ашока ни пытался преподать новым подданным, он поступал в точности по предписаниям «Артхашастры»: «Обретя новые владения, завоеватель пусть заместит пороки врага своими добродетелями, а чем враг был хорош, в том пусть будет царь хорошим вдвое. Пусть он ведет дела милостиво, в согласии со своей Дхармой, даруя блага и послабления, раздавая подарки и осыпая почестями»{64}.
Еще можно призадуматься по поводу астрономического числа жертв. Мегасфен пишет, что основу войска Маурьев составляла постоянная профессиональная армия, отлично выученная и находившаяся на содержании государства. Грабежом крестьян она не занималась. «Если между индийцами начинается междоусобная война, то воинам не разрешается касаться земли трудящихся или опустошать ее; но в то время как они воюют между собой и убивают друг друга, как придется, земледельцы рядом с ними спокойно пашут, выжимают виноград, снимают плоды или жнут»{65}. Но в таком случае почему во время войны за Калингу пострадало столько гражданских? Во времена Чандрагупты армия Калинги насчитывала 60 000 человек. Войско Маурьев было многочисленнее, но если оно не пострадало гораздо сильнее, чем проигравшая сторона, как можно объяснить стотысячные потери?
Конечно, преувеличивать потери противника — практика обычная. Может быть, Ашока так и поступил, чтобы его победа казалась более внушительной? Он мог, как большинство победителей, постараться возвеличить себя и свою победу, чтобы у побежденных и в мыслях не возникало оспаривать его авторитет. Несмотря на устоявшееся мнение, он никогда полностью от войны не отказывался. Нет сведений и о том, чтобы он распустил армию. И это вовсе не значит, что сожаления, которые он высказал, были неискренними. Война с Калингой действительно его потрясла. После этого, в соответствии с «Артхашастрой», царь начал объединять государство и постарался охватить все недуги общества в целом. Однако для их лечения потребовался не разрушительный бальзам пацифизма, а укрепляющий тоник под названием «Дхарма».
Доколе пребудут на небе солнце и луна
Немногие правители могли выразить труд всей своей жизни единым словом, но Ашоке это удалось. Он запомнился в истории не завоеваниями, не величием и богатством, а только лишь словом «Дхарма». Чтобы понять это слово, достаточно прочитать одиннадцатый из Больших Наскальных эдиктов. В нем делается попытка дать определение тому, что произносится часто и многими:
Царь Угодный Богам Радующий Взор молвил так:
Нет такого дара, который сравним с даром Дхармы, будь то знакомство в Дхарме, или распространение Дхармы, или родство в Дхарме.
Это выражается в нижеследующем: Достойное обхождение с рабами и слугами. Служение родителям. Щедрость к друзьям, попутчикам, родным, брахманам, нищенствующим аскетам, отказ от убийства животных ради жертвоприношений.
Об этом проповедуйте отцу, сыну, брату, учителю, другу, сподвижнику, соседу и воспринимайте это как долг.
Такие деяния рождают блага в этом мире и обеспечивают бесчисленные добродетели в том мире{66}.
Здесь Дхарма приравнивается к щедрости, милосердию, правдивости и чистоте, хотя чаще это слово переводят как долг, благочестие, благопристойность и приличие. Ашока превратил это понятие в болеутоляющее средство, выращивал его, прописывал страждущим, вводил в тексты законов. Эта была панацея не для одной лишь Индии, но для всего мира — того времени и будущего. Очищающая волна перекатывалась через границы, на запад, к соседним правителям. Подтверждение тому — их имена, упомянутые в эдиктах: Птолемей Египетский и Александр Эпирский.
А на индийской земле было устроено что-то вроде параллельного администрирования для мониторинга рассеивания Дхармы. Эдикты оглашались непрестанно, их выбили на самом основании Индии. «Я сделал так, — объявил Ашока, издав на двадцать восьмом году правления последний эдикт, — чтобы мои сыновья и внуки могли следовать Дхарме, доколе пребудут на небе солнце и луна» (Седьмой Колонный эдикт).