Хотя Ашока и не определяет значение дхармы, в ней заключается его великая идея. Это слово с трудом поддается переводу, но во всей ведической литературе, во всех текстах буддистов, джайнов и адживиков оно насыщено позитивной окраской. Оно апеллирует к естественному порядку вещей, миротворению, месту и роли, какие положены в этом мире каждому, будь то брахман или буддист, император или раб.
Тем не менее слово «дхарма» для разных сект несло различный смысл, следовательно, в понимании Ашоки оно должно объединить их все. Идеи уважения ко всему живому и лечения животных происходят из учения джайнов. Император запрещает принесение животных в жертву, даже убийство ради пропитания не приветствуется. В качестве примера император говорит, что на его кухне теперь ежедневно убивают только двух павлинов и оленя, а в будущем и этих трех животных убивать не будут. Подобные ограничения часто вводились для противодействия экстремистским культам. Эти меры наносят превентивный удар по тем, кто может иметь с этих культов барыш, а именно— по брахманам. Но, приводя отдельно список животных, запрещенных к истреблению, он вносит туда лишь диких животных. Домашнего скота запрет не касается. Овцы, козы, крупный рогатый скот чаще всего задействованы и в культах, и в кулинарии, их нельзя убивать только во время выкармливания потомства. Подобным же образом, хотя «ни один алмаз не стоит жизни человеческой», Ашока сохранил смертную казнь, как сохранил и армию. Дхарма преподносилась аккуратно, чтобы интересы государства не пострадали, а претензии сектантов по-умерились.
Из надписи на стене пещеры нам известно, что, успокоив джайнов, Ашока продолжил дело своего отца, покровительствуя адживикам. Что до его симпатии к буддистам, о ней уже говорилось. Они тоже усмотрели свою дхарму в Дхарме Ашоки, особенно в том, что касалось отношения к друзьям, родственникам, знакомым и попутчикам. Однако он сделал существенное дополнение, добавив к списку почитаемых людей брахманов — Ашока не покушался на ортодоксальную часть населения и на богов. Угодный Богам отдал богам должное, хотя ему больше по душе была буддистская сангха (монастырская община).
Оказывается, Ашока добивался создания особого морального настроя среди своих подданных, для которых очень много значило социальное поведение. В этом контексте можно сказать, что за весь период правления династии Маурьев ему удалось собрать разнообразие идей и мнений в один фокус{67}.
«Хотя, — продолжает Ромила Тхапар, — идеология Дхармы умерла со смертью императора (231 г. до н. э.)». Некоторые возражают, что Дхарма помогла развалить империю, посеяв семена неповиновения. За последние десять лет правления Ашоки новых эдиктов не издавалось, возможно, империя уже рушилась. Маурьи еще полвека продолжали править в Паталипутре, но их власть редко распространялась дальше Магадхи. Провинции с центрами в Удджайне, Таксиле, Суварнагири и Тосали вскоре отложились, поскольку наследники Ашоки оказались недостойны предшественника и не смогли продолжить его дело. Если главной задачей Дхармы было удержать от распада государство, то она потерпела полный провал.
Но даже провальная политика несет в себе ценное назидание. Право Ашоки повелевать огромной империей, которая раскинулась от моря до моря, от гор по всему полуострову, затерялось и пролежало потерянным пару тысяч лет. Как и история самого Ашоки. Но память о нем жила в преданиях. Индийские историки считают, что идея все-индийской империи никогда не забывалась. Тем более дух гуманизма, которым проникнуты эдикты Ашоки. Он стал первопроходцем, преодолевшим барьеры секты, касты и рода. По его стопам шли другие реформаторы, в том числе гуру Нанак, основатель сикхизма, и Махатма Ганди.
Глава 6
ЭПОХА ПАРАДОКСОВ
200 г. до н. э. — 300 г. н. э
Распад империи, прилив идей
В период между смертью Ашоки (231 г. до н. э.) и приходом к власти Гупты (320 г. н. э.) Индия вновь погружается во тьму. «Мало достоверных сведений», — жалуется специалист по этой эпохе{68}. Наш взгляд в прошлое, сфокусированный на династии Маурьев, теряет четкость среди множества книг с противоречивыми данными и нечеткой датировкой. Материалы весьма разнообразны— и монеты с именами каких-то всеми позабытых царей, и археологические находки, и надписи, дающие сведения о различных гильдиях и религиозных течениях, и тексты — индийские, греко-римские и китайские — самого разного содержания, свидетельствующие об оживленной торговле. Но даже всей суммы этих источников недостаточно. А если говорить о землях бывшей империи Маурьев, то сведений о них в самом деле мало. Какие соблюдались в них законы, кто были их правители и когда они правили — все остается предметом споров. Пураны в этом вопросе оказались поразительно ненадежны, а великое разнообразие источников только вносит путаницу. Период политических смут затянулся, источники отражают эти смуты, поставляя сведения отрывочные и путаные. Фактически все 500 лет между династиями Маурьев и Гуптов — это темные века Индии{69}.
По мере того как Рим распространял свою цивилизацию на три континента, прилежно документируя этот процесс, Паталипутра для него становилась все более незначительной, все более терялась в тени. Во всей Индии не было царя или династии такого калибра, как Ашока с его амбициями править целым субконтинентом. Записи, утверждающие иное, обычно — лишь громкие фразы, к которым нужно относиться критически. Идеалы повелителя и империи оставались все те же — утопический Рамрадж (закон повелителя Рамы) продолжал выдерживать испытания на прочность, как и идея о «господине одного зонтика», провозглашенная династией Нанда, и о повелителе мира чакравартине (буквально «вращающем колесо»), о котором говорит буддистское учение. Но в действительности по всей стране толклась целая толпа зонтиков, а согласия ни по праву наследования, ни по вопросам всемирной власти не было.
По мнению националистов более поздних эпох, хуже всего в этой путанице было то, что изрядный вклад в нее вносили династии неиндийского происхождения. В некоторых трудах по истории этого периода темные века названы также Эпохой вторжений. Индийские границы переходили орды из Бактрии, Парфии и диких туркменских степей. Они заполонили территорию нынешнего Пакистана и глубоко проникли в долину Ганга и центральную Индию. Для людей правоверных даже это не могло быть хуже, чем ожидавшаяся Кали-юга. Власть брахманов и ведические моральные ценности все больше оттеснялись учением буддистов и их соперников. Древний дух метафизических исканий способствовал неестественному и популистскому эгалитаризму. Предпочтения царского двора часто менялись. Из-за пренебрежения ритуалами политическая легитимность тоже была весьма условной. Наступал бесславный век в истории Индии.
Даже политика утратила славный патриотический лоск на целую половину тысячелетия» которое началось с рождением Христа. Если посмотреть более внимательно» то оказывается, что «темные века» непрерывно освещались неярким» но ровным светом культурной интеграции, особенно на территории Индостана. Там, да и в других краях» этот лоск с успехом затмевали нововведения в искусстве, науке и торговле. В самом деле, если судить об этой эпохе с точки зрения искусства и литературы» то определение «классический» скорее подходит ко всеми отвергаемым столетиям правления невыдающихся» часто даже неиндийских царей» чем к хорошо изученным десятилетиям правления великих Маурьев.