Жирный.
Откормленный.
Бока лоснятся.
Глаза навыкате.
Красавец конь.
Седло на нем серебряное.
Снаряжение воинское из чистого серебра.
Но серебро не дает вседозволенности». — Я коню под хвост солому запихнул.
Конь на меня с укором посмотрел.
Лишь всхрапнул немного.
Я коня к первому коню отвел.
В пещеру.
Оставил им костей куриных.
Кони кости любят.
Вернулся я домой.
«Что, Кадмбергер? — старшие братья снова на меня ржут. — Ты себе новую бабу из соломы связал?
Или прошлогодней соломенной бабой не побрезговал?»
«Что вы ржете? — Я усмехнулся. — У меня хоть соломенные бабы есть.
У вас же никого нет.
Сами с собой общаетесь».
Побили меня браться.
За волосы на луг потащили.
«Трава!
Травища! — братья траву срывают.
К глазам подносят. — Уберег ты траву, Кадмбергер.
Но нам от этого никакой пользы.
Никакого нам веселья, оттого, что ты отцовское добро сохранил.
Нас веселит только, когда ты рыдаешь.
А мы тебя бьем».
Отвесили мне оплеух.
Оплеухи полновесные.
Нордические оплеухи.
На третий год снова нужно идти на луг.
Сторожить траву.
Братья в первый раз так испугались, что на луг — ни ногой.
Забились в угол.
Дрожат.
А я взял и пошел.
Случилось, как в прошлый и позапрошлый разы.
Трижды дрожала земля.
Все сильнее и сильнее меня трясло.
Даже на стену меня бросало.
Потом стало тихо-тихо.
Я прислушался:
«Сейчас кто-то должен жевать за стеной.
В прошлый раз жевал конь.
В позапрошлый раз конь траву жевал.
Но разные кони.
Теперь еще один конь должен появиться.
Ну, же! — Я ухо к стене приложил. — Действительно!
Жует!
Я — как предсказатель Нострадамус! — Я обрадовался.
Выскочил голый из сарая.
Своей красотой богатырской горжусь. — Седло и сбруя золотые.
Золото высшей пробы. — У меня руки затряслись.
Конь огромный.
Тяжеловоз.
Бока лоснятся.
Ляжки – Во!
Копытом голову снесет и не заметит.
А воинские доспехи!
Все из золота!
Золотой ты мой конь. — Я вокруг коня голый прыгаю.
Но потом успокоился.
Пусть конь не гордится собой. — Ты жрал мою траву, — я коня дрессирую. — За твой проступок пойдешь в пещеру.
К твоим дружкам коням!»
Я отвел коня в пещеру.
Домой возвратился.
Братья зубы скалят:
« Кадмбергер!
Ты снова себе бабу из соломы связал?»
«Хорошо, что у меня есть братья, — я на лавке растянулся. — Хоть гадости о себе послушаю».
«Именно так, — старшие братья переглянулись. — Что-то ты часто стал на луг ходить».
«Ниху, часто, — я зевнул. — Раз в год.
Но для вас и это – много».
«Мы сдерживаем себя.
Не стремимся жилы рвать.
Зато участвуем в жизни общины».
«Знаю, какая у вас община, — я заржал. — В кабак с отцом ходите.
Песни в кабаке поете.
Пляшете, как угорелые».
«Что ты этим хочешь сказать, Кадмбергер?»
«Я хочу сказать, что вы ум пропили».
«Ум мы пропили.
Но сила у нас осталась. — Братья поколотили меня больно.
За волосы потащили на луг. — Опять?
Опять ты луг сберег?
Хочешь перед отцом нужным показаться?
Только забыл о тебе отец.
Он нас видит постоянно.