Габбинс пришел к выводу, что причины всего этого кроются в условиях жизни в Нью-Брансуике. Поскольку нерасчищенные земли здесь были дешевы, вновь прибывающие люди быстро перемещались на эти отдаленные, изолированные территории, где земли были легкодоступны. Там их ожидали и «одиночество, и очень большие трудности». Семьи, у которых не было денег или которые не имели возможность купить многие необходимые товары и утварь, «понемногу [должны были] делать все сами, чтобы обеспечить средства к существованию». Фермеры становились «ткачами, красильщиками, портными, сапожниками и плотниками». Неопытность усугубляла вызов, с которым они столкнулись, и многие скатывались «очень быстро на уровень варварства». В лучшем случае их «обучение преодолевать трудности» приводило к тому, что «они отвыкали от привычек, присущих им на родине». Из-за малого числа наемных работников и их дороговизны даже офицеры и люди благородного происхождения были вынуждены «испытывать все тяготы земледельческого труда». Лишь немногие из поместий богатых лоялистов продолжали процветать в XIX в. В этой стране, писал Габбинс, «богатство родителей составляют дети, и вдовы с большой семьей считаются состоянием».
Многое из этого Габбинс осуждал. Он, например, утверждал, что бесконечная рутина сельскохозяйственной работы, с которой сталкивался почти каждый, не дает людям возможности получить образование и приводит к тому, что молодежь колонии «определенно уступает своим родителям во всем, что относится к манерам и к поведению в хорошем обществе». Даже старшее поколение представлялось ему небезупречным. Нагляднее всего его недостатки проявлялись на заседаниях ассамблеи, члены которой часто оказывались «бедными и невежественными». Он заявлял, что собственное жалованье депутатов было «величайшей целью их амбиций» и при обсуждении вопросов на заседаниях палаты «они чаще озабочены личными интересами и собственной популярностью, нежели <…> общественным благом».
Впрочем, даже Габбинс посчитал многое в обществе Нью-Брансуика достойным восхищения, хотя на этот счет он высказывался менее прямолинейно. Здесь «практически неизвестны» грабежи, люди оказывают щедрую помощь тем, кто стал жертвой несчастья. Поселенцы собираются в «компании» для совместной работы (в Верхней Канаде они назывались «пчелами»), чтобы помочь вновь прибывшим построить себе дома и начать расчистку земли. При этом они работают только за еду и выпивку, что порождает чувство коллективизма и понимание того, что помощь должна быть взаимной. Заработки были относительно высокими. Даже самые слабые и пожилые могли заработать себе на жизнь. И хотя английские промышленные товары здесь стоили в два раза дороже, чем в Британии, а врачи из Фредериктона подчас «испытывали затруднения с доставкой домой <…> [своих] гонораров, полученных в виде сена, соленой рыбы или свинины», торговля лесом быстро оживила местный рынок, способствуя «общему улучшению внешнего вида крестьян, равно как и повышению комфорта в их жилищах, увеличению поголовья и улучшению породы их скота». Размышляя о населении провинции в целом, Габбинс видел, что «все необходимое для жизни <…> выращивалось на собственных фермах, а часть предметов роскоши приобреталась за счет продажи древесины».
Города, где «все кружится и искрится»
До 1840 г. в городах и городках Британской Северной Америки проживало относительно немного людей. Городское население составляло ⅙ часть всех колонистов, расселившихся в долине реки Св. Лаврентия в 1760 г., и примерно 10 % всех жителей Британской Северной Америки — в 1840 г. Однако, несмотря на свои небольшие размеры, города и их окрестности являлись важными центрами колониальной жизни. Они были теми скрепами, с помощью которых Новый Свет прочно крепился к Старому. Через них приходили идеи, иммигранты и товары. В них концентрировались колониальные чиновники. Их богатство и статус определяли коммерция и администрация. Торговые связи и властные функции превращали их в центры для удаленных территорий. Городские газеты распространяли новости из Англии и Британской империи до внутренних глухих районов. Современникам они представлялись местами, где «все кружится и искрится и где следить за модой просто необходимо», как это было в 1842 г. в Торонто.