Экономические и социальные различия, разумеется, существовали. Некоторые иммигранты прибыли в колонии с капиталом, тогда как другие имели мало денег или вовсе не имели. Местные земельные рынки были подвержены инфляции в связи с ростом населения и с земельными спекуляциями. Когда цена на землю росла, имевшие ее колонисты оказывались в выигрыше, а тем, у кого земли не было, вообще становилось труднее ее получить. Однако по меньшей мере до 1840 г. переселенцам, желавшим приобрести землю, можно было совершить еще один переезд — в поселение по соседству, где она еще была относительно дешевой. А тем франкоканадцам, которых не привлекали земли на отрогах Канадского щита, не слишком далекими казались рабочие места на текстильных фабриках Новой Англии. В колониях, как и в США, резервы доступной земли оказывали на общество уравнительное воздействие и приводили всякого «простолюдина» в Британской Северной Америке к утешительной мысли о том, что во многих отношениях он на самом деле «ничуть не хуже своего хозяина».
Тем не менее вера в индивидуалистический, эгалитарный образ жизни никогда не была столь вездесущей в Британской Северной Америке, как у ее южного соседа. Во все более замыкавшемся в себе франкоканадском обществе с его семейными связями, приходами, сплоченными поселениями, находящимися в долинах, усиливалось чувство общности. Здесь признавали обязательства перед священником и сеньором и выражали им почтение. Люди все еще помнили о своих корнях и были крепко привязаны к традиционным институтам. Все это воспитывало чувство этнической и региональной обособленности, которое привязывало каждого франкоканадца к организованному сообществу. В других колониях время от времени возникавшие либеральные тенденции восставали против врожденного консерватизма провинциальных политиков и устремлений колониальных элит, очень преданных британским традициям. Краеугольным камнем англоязычного консерватизма в Британской Северной Америке была лояльность, а это понятие здесь включало в себя не только преданность британской Короне, но и одобрение государственной Церкви, британских свобод и английского империализма. Все это, как надеялись колонисты в середине XIX в., должно было привести к тому, что их манеры, политика и общественное устройство станут не просто «отличаться от американских, но и значительно их превзойдут». К тому же суровый климат, кислые почвы и ограниченное количество пригодной для проживания земли в Канаде мешали местным жителям воспринимать территорию своего обитания как бескрайнюю империю, населенную добродетельными йоменами. Такая «поэтическая идея», говоря словами Алексиса де Токвиля, едва ли могла захватить воображение канадцев в той мере, в какой она господствовала в сознании американцев. Вместе взятые прочные связи с Британией и реалии северной жизни умерили дерзкий, агрессивный индивидуализм, ассоциировавшийся с американским фронтиром.
И все же опыт заселения Британской Северной Америки пробуждал у многих колонистов осознание важности и возможностей прогресса. Прагматическим императивом было вытеснение девственной природы, чтобы создать фермы. Это было жизненно необходимо. Лес являлся препятствием. В течение короткого периода времени, может быть, он оказался безжалостным, однако проходили годы, и лес отступал под лезвиями топоров поселенцев. И те, кто принимал участие в этой титанической битве, редко оценивали ее результаты иначе, чем успех. Довольно показательно, что нераспределенные земли домена Короны обычно называли «пустошами». Земля была отвоевана колонизацией. Ее ресурсы, прежде всего древесина, предназначались для того, чтобы ими воспользоваться. Когда были выработаны правила контроля расхищений, это делалось не для того, чтобы сохранить лес, но чтобы навести порядок в эксплуатации и направить доход от лесного промысла в казну.
Экологические взаимосвязи осознавались смутно, хотя к 1840 г. уже появились признаки того, что, стремясь обрести господство над окружающей средой, поселенцы нанесли природе вред. Во многих тауншипах почти все деревья оказались вырубленными. Последствия были суровыми. Лишившуюся защиты в виде листвы и мощной корневой системы землю иссушало солнце, и по ней барабанила дожди. Вода утекала с поверхности, вместо того чтобы впитываться в землю. Плодородный верхний слой почвы смывался, часто заиливая ручьи и реки. Уровень залегания грунтовых вод понижался, отчего посевы увядали на корню, а колодцы высыхали. Уровень воды в ручьях и реках стал непредсказуемым, достигая даже опасных значений, особенно во время весенних разливов. Вскоре владельцы водяных мельниц от острова Кейп-Бретон до Канадского Запада (Онтарио) стали просить власти о помощи, чтобы преодолеть негативные воздействия от таких изменений на их дамбы и работу колес на мельницах. В Нью-Брансуике древесные опилки уже доставляли неприятности, засоряя берега рек и забивали жабры рыб. А к 1850 г. мельничные дамбы, построенные практически на всех основных реках в верхних участках зоны воздействия приливов, серьезно мешали ходу на нерест атлантического лосося. Европейский спрос на меха привел к резкому сокращению численности бобров и других пушных зверей. В обеих Канадах стал наблюдаться локальный дефицит разных видов дичи, которые в прежние времена здесь водились в изобилии. Странствующие голуби, некогда столь многочисленные, что их можно было в сумерки просто сбивать палкой, оказались почти истребленными. К 1849 г. так же сильно уменьшилась численность диких индеек. Даже рыбные ресурсы Ньюфаундленда в этот период демонстрировали признаки своего истощения. По мере того как окружающая среда Британской Северной Америки страдала от натиска колонизации, туда были завезены новые растения и животные, многие из которых — пшеница, овес, овцы и крупный рогатый скот — имели огромное экономическое значение. Однако вместе с этими новыми культурами и другими растениями (розами и нарциссами), завезенными с чисто декоративными целями, из Европы прибыли чертополох, лопух, полевая горчица и иные сорняки. Все вместе это изменило облик местности.