Раздражение от хозяйских причуд накапливаться не успевало, потому что приезды Адама длились не больше десяти - пятнадцати дней в полгода, а потерпеть один месяц в год я вполне способна. Так мы и жили почти три года. За это время у меня был всего один приступ, но зато какой! Я упала прямо в гостиной, при Адаме и его госте. Хорошо, что гостем оказался доктор, который когда-то проводил медосмотр служащих дома и был в курсе моего диагноза. Меня подняли, переместили в спальню, дали лекарство - в общем хлопотали и беспокоились. Через какое-то время препарат подействовал и меня отпустило. Почувствовав, что могу двигаться вполне себе безболезненно, я отправилась на террасу с кофе и сигареткой. Да, знаю, знаю, что после приступа кофе и сигареты совсем не полезны, но какого чёрта! Почему я должна отказываться от любимых удовольствий ради мифического здоровья, которое с моим диагнозом мне совсем не грозит - проживу сколько проживу. Свет я зажигать не стала - чтобы не запинаться о плетеную мебель, вполне хватало того освещения, что давала подсветка дорожек в саду. Кофе и сигаретка закончились быстро, а я всё продолжала сидеть в темноте, кутаясь в мохнатую кофту и слушая рокот прилива. И вот на этом самом месте, совсем как в идиотских дамских романах, я услышала голоса - где-то надо мной, наверное в гостиной, разговаривали Адам и доктор. Только вот не поняла я из их разговора ни одного слова - они говорили на каком-то иностранном языке, который не был мне знаком даже по звучанию. Язык был красив - ритмичен, чуть напевен и очень чёток. Я даже как-то задремала под эти негромкие голоса, воспринимая их, почти как музыку. Где-то в полусне я с удивлением поняла, что проснувшись, смогу интонационно напеть этот разговор.
Приступ миновал, доктор уехал, погода установилась, и всё вроде хорошо, но как в сказке: "Хорошо, хорошо, да не очень то!" Может у меня мания преследования начала развиваться, на почве проживания в пустынном месте? Я вдруг стала представлять себя глуповатой дамочкой из мрачного английского детектива, разворачивающегося в отдалённом поместье, среди холмов и ветров. А всё почему? Потому что я реально стала ощущать постоянное, ненавязчивое внимание Адама. Он следил за мной, как хищник следит за жертвой, но не с целью загнать и съесть немедленно, а с тем чтобы выследить место водопоя или сна - чтобы после, быстро отыскать будущий обед, так сказать. Мне совершенно не нравилось сложившееся положение дел, и я с нетерпением дожидалась окончания контракта, чтобы навсегда расстаться и с этим домом, и с этим человеком.
В таком молчаливом противостоянии мы просуществовали почти два месяца. И вот что удивительно - Адам не покидал дом после моего эпичного приступа, хотя обычно его пребывание здесь было гораздо короче. Тем не менее, время шло и приближался ноябрь, а с ним и срок окончания действия контракта. Я, в соответствии с пятнадцатым пунктом нашего договора, загодя сообщила работодателю, что не намерена продлевать с ним трудовые отношения и уже паковала свои вещички, чтобы через три дня помахать, так сказать, ручкой и Адаму, и его заскокам. Я уже настроила планов, как буду отмечать свою днюху - как-никак сорок пять, намереваясь позвать подружек, и вынести мозг посетителям любимого бара-караоке песенкой, которую всегда мурлыкаю в ноябре: "День рождения твой не на праздник похо-ож..."
Но одним злосчастным вечером случилось... В общем, я опять поймала приступ и, предположительно, не просто так. Кажется мне, что Адам как-то посодействовал, чтобы мне резко поплохело после пары глотков белого вина. Моё подозрение родилось не на пустом месте, потому что в тот вечер он отступил от своей игры господин-служанка, и сделал он это в своей странной манере. После ужина, во время которого всё было как всегда - стол, стул, еда, Екатерина, он вдруг (!), ни с того ни с сего, обаятельно улыбнулся и предложил выпить по бокалу вина. Открыв передо мной дверь (!), он чуть ли не под локоток сопроводил меня в гостиную, усадил в кресло и лично налил вино. И я, дура, отпила из этого бокала, не иначе как от удивления. Не знаю, зачем это было ему нужно, но если предположить, что какая-то нужда в моём устранении у него всё-таки была, а убивать грубо ему совершенно не с руки (прислуга в доме, полиция неподалёку, сам - крайне подозрительный иностранец), то можно ведь и по другому поступить. Можно ведь, зная мой диагноз и имея друга доктора, взять что-то невинное и капнуть в вино, а это невинное вполне себе может подтолкнуть организм к кризису. Это ведь совсем не трудно, особенно в моём случае. Потом воспоминания отрывочны и смазаны - опрокинутый бокал, катящийся по полу, какой-то голубоватый призрачный свет, боль, тяжесть в груди, осознание, что это конец и дурацкая мысль: "Ну вот - ягодкой я так и не стану". Потом - какое-то глобальное "ничего", необыкновенная лёгкость и понимание, что не хочу забывать.