Ладно, это всё хорошо, но надо и на страшное взглянуть. Я повернулась боком и вывернула голову, чтобы рассмотреть свою многострадальную спину. Это был сплошной кошмар - на спине не было живого места, она вся была исполосована вдоль и поперёк. Воистину - мастер работал. Каждый из двадцати ударов чётко просматривался на моей худенькой спинке. Тёмно-багровые следы, с лопнувшей кожей и капельками крови, застывшими на краях рубцов, смотрелись, как результат работы настоящего маньяка. Я зажмурилась. Боже! Где я? Где могут так избить девочку-подростка? На коже виднелись желтоватые жирные следы мази, и я сообразила, что, очевидно, она обладает, кроме заживляющего, ещё и обезболивающим эффектом, потому что с такими ранами двигаться было бы невозможно много дней.
Осторожно опустившись на кровать, я бочком пристроилась на довольно жёстком тюфяке (на матрац эта штука никак не тянула) и постаралась кое-как укрыться, пахнущим затхлостью одеялом. Хм! А почему я без одежды? То есть вообще без одежды - нигде в округе не видно даже захудалой рубашонки. Я, по-стариковски кряхтя, опять слезла с кровати и медленно подошла к шкафу. Шкаф был девственно пуст. "Они что, голой меня заставляют ходить?" - с ужасом подумала я. Потом поняла - это было частью наказания. У меня забрали всю одежду, чтобы я не смела выходить из своей комнатушки. Я почувствовала захлёстывающий стыд, когда вспомнила, как экономка высокомерно велела Того стащить с меня юбку, панталоны и обрывки старенькой нижней сорочки. Ведь это именно он принёс меня в комнату после наказания - сама-то я идти не могла.
Нет! Остановись! Эти урывки из обрывков, всплывающие в памяти, только осложняют дело. Надо постараться вспомнить себя, свою жизнь здесь более упорядочено. Сразу всё упомнить, конечно, вряд ли получится, но попробовать стоит.
Итак, с какого возраста я себя помню? Я постаралась успокоиться и, закрыв глаза, принялась глубоко дышать. Первое воспоминание относилось ко времени, когда мне было года четыре, впрочем, может и поменьше. Я вспомнила вкус собственных солёных слёз и сладкой горячей каши, с которой они смешивались. А эту кашу я ела где? Наверное, на кухне, потому что там была крепкая полная женщина с большим черпаком. Она что-то мешала в огромном чане (или мне он казался таковым) и весело приговаривала: "Ешь, малышка. Подумаешь, запретили кушать с детьми господина, ничего - здесь вкуснее!" При слове "господин" внутри у меня что-то дрогнуло, и я ощутила восторг и страх одновременно. Стоп! Так дело не пойдёт. Кто такой этот господин? Надо вспомнить. Перед моим мысленным взором возник образ - ну кто бы сомневался! Адам!
Господина я боготворила. Он оказался центром моего здешнего мироздания - его нахмуренных бровей и недовольства я ужасно боялась, а его улыбка и лёгкий одобрительный кивок возносили меня к небесам. И это было не просто уважение к учителю или любовь к отцу. Это было, до сих пор мне совершенно незнакомое, чувство какого-то, почти болезненного, экстатического почитания.
Как? Как он смог этого добиться? Понимание и воспоминания пришли сразу. Вот я совсем кроха и господин ласково расспрашивает меня о птичке и бабочке, которых я видела в саду и в моём сердечке бьётся любовь к этом красивому и очень важному человеку, ведь никто-никто вокруг не хвалит меня, не прикасается с лаской, не хочет меня слушать. И только он один и слушает, и гладит, и даже берёт на руки. И ещё, где-то в глубине души живёт огонёк надежды - а вдруг это правда, что господин мой отец? Я же слышала о чём шепчутся горничные на кухне. Когда мне было семь, я осмелилась задать ему этот вопрос. Конечно, итогом стало наказание - тогда я впервые попала на колоду и получила три плети. Господин разгневался и велел даже не помышлять о том, что он может оказаться моим отцом.
Ну, хорошо, я - воспитанница, не прислуга, меня не заставляют работать по дому, но что я тут делаю? Ответ - ничего. Я хожу в храм, там я должна молиться за господина, госпожу, их детей. Я должна обслуживать себя сама - постирать, прибраться в комнате, что-то заштопать. Я хожу гулять или играть с дочерью господина, когда ей становится скучно. Когда приезжают гости, мне приносят симпатичное платье, причёсывают и отправляют поздороваться. Я присутствую в гостиной вместе с детьми господина, ровно столько времени, сколько и они. Если гости приезжают со своими детьми, то я должна развлекать их вместе с детьми господина. Правда, развлечения эти заканчиваются для меня либо трёпкой, либо полным равнодушием со стороны других детей.