Во время исполнения его музыки оркестранты располагались на большом расстоянии друг от друга. Каждый инструмент издавал звук такой громкости, что его слышали лишь немногие слушатели, стоявшие рядом. Публика могла свободно перемещаться — так тихо или так шумно, как им хотелось.
Некоторые могли слышать обрывки мелодий, такие тонкие, как шелест травинок или трепет хрупкой ткани насекомых. Некоторые даже находили места, откуда можно было услышать одновременно несколько инструментов. Большинство же вообще не слышали музыки.
Критики возражали, что никто из публики или оркестра не мог рассчитывать услышать гармонию, которая могла бы возникнуть из едва обозначенных тем. Композитор всегда публично утверждал, что именно этого он и добивался: цель его искусства — привлечь внимание к невозможности постижения даже такого очевидного свойства простого произведения, как исходящий от него звук.
Но наедине с собой, и особенно в отеле, где я провел последние часы перед отъездом, композитор сожалел, что никогда не узнает, чего стоят его произведения. Во время каждой репетиции он бродил по почти пустому залу, надеясь – совершенно безрассудно, как он понимал – услышать откуда-то намёк на целое, отдельные части которого он так хорошо знал. Но он редко ощущал что-либо большее, чем дрожание одной тростинки или струны. И он почти завидовал тем, кто воспринимал игру ветра по километрам травы как не более чем дразнящую тишину.
Я счёл уместным провести последние часы в городе с художником, чьи работы затерялись в мире. Иногда я думал о
Интерьер — как несколько сцен из гораздо более длинного фильма, который можно было увидеть только с точки, о которой я ничего не знал.
Затем, за полчаса до моего отъезда из отеля, художник, которого я никогда раньше не видел, рассказал мне историю, которую ни один режиссер не смог бы проигнорировать.
Много лет назад этот человек решил нарисовать то, что он для удобства называл пейзажами снов. Он утверждал, что имеет доступ к стране, созданной его уникальным восприятием. Она превосходила любую страну, которую другие называли реальной. (Единственное достоинство так называемых реальных земель, говорил он, заключается в том, что люди с притуплённой чувствительностью могли ориентироваться в них, соглашаясь воспринимать не больше, чем другие, подобные им.) Он сомневался, что кто-то, кроме немногих внимательных, сможет разглядеть черты его земли.
Тем не менее, он взялся изобразить его традиционными средствами — красками на холсте, немного смягчив его странность для тех, кто видел только то, что видел.
Ранние работы художника были высоко оценены, но, как он считал, неправильно поняты. Зрители и критики видели в его слоях золотого и белого цвета сведение равнин к их основным элементам, а в серых и бледно-зелёных завитках – намёки на то, чем равнины ещё могут стать. Для него, конечно же, они были несомненными ориентирами его родного края. И чтобы подчеркнуть, что предметом его искусства был, по сути, доступный пейзаж, он ввёл в свои поздние работы несколько очевидных символов – точных подобий форм, общих как для равнин, так и для его родной земли.
Эти работы его «переходного периода», как его стали называть, заслужили ещё более высокую оценку. Улавливая следы узора, далекого в оранжево-гуммигутовой пустыне, комментаторы говорили о его примирении с традициями равнин. А причудливый зелёный оттенок, возникавший из-за избытка синего, был воспринят как знак того, что он начал понимать чаяния своих собратьев-равнин.
Художник, видя, что я стремлюсь уйти, прервал свой рассказ и предсказал, что, куда бы я ни путешествовал, я не найду новых стран. Услышав о моём фильме, он сказал, что ни один фильм не может показать больше, чем те виды, на которых останавливается взгляд человека, когда он прекращает попытки наблюдать. Я возразил, что последняя сцена « Интерьера» выявит самый странный и самый запоминающийся из моих снов. Художник сказал, что человек не может мечтать ни о чём более странном, чем самый простой образ, пришедший ему на ум. И он продолжил свой рассказ.
В том, что критики называли его развитием, были и другие этапы. Но мне нужно знать лишь то, что теперь он писал то, что, по общему мнению, было вдохновлёнными пейзажами. Три года он редко покидал свою студию, единственное окно которой было затянуто густой вечнозелёной листвой.