– Он означает, что ты, когда смотришь на меня, видишь с головы до пят. С одного бока до другого, и все, что ты видишь, одинаково важно.
Она обдумывает его слова, кивает.
– Пожалуй.
– Ты не знаешь, каково это. В детстве, когда я был всего лишь… когда я был одной личностью. Эти последние шесть лет, когда я стал другой. Это определенно шаг к лучшему, но все равно остается полно людей, что здесь, что в Питтсбурге, которые считают Скотта Лэндона… чудесным «музыкальным автоматом». Бросаешь в него пару баксов, и он выдает долбаную историю. – В голосе злости не слышится, но Лизи чувствует, что он может разозлиться. Со временем. Если он не найдет места, куда сможет прийти и почувствовать себя в безопасности, то начнет злиться. И да, она может стать тем человеком, к которому он сможет прийти. И да, она сможет создать такое место. Он ей в этом поможет. В определенной степени они его уже создали. – Ты – другая, Лизи. Я понял это с того первого раза, как встретил тебя на вечере блюзов в Мэн-лодж… ты помнишь?
Иисус, Мария и Иосиф-Плотник, она помнит. В тот вечер она пошла в университет, чтобы посмотреть на художественную выставку, развернутую около аудитории Хока, услышала музыку, которая доносилась из Мэн-лодж, и вошла, просто так, из прихоти. Он пришел несколькими минутами позже, оглядел практически полный зал и спросил, занята ли вторая половина скамьи, на которой она сидела. Она едва не прошла мимо Мэн-лодж. Если бы не заглянула туда, успела бы на автобус, который отъезжал в Кливс-Миллс в половине девятого. Если бы прошла мимо, то в эту ночь лежала бы в постели одна. От этой мысли у нее возникают те же ощущения, что и при взгляде вниз из окна на высоком этаже.
На вопрос Скотта она отвечает лишь кивком.
– Ты для меня… – Скотт умолкает, потом улыбается. Улыбка у него божественная, пусть зубы и кривоваты. – Ты для меня – пруд, к которому мы все спускаемся, чтобы напиться. Я рассказывал тебе о пруде?
Она снова кивает, улыбается. Он не рассказывал напрямую, но она слышала, как он говорил о пруде, когда читал свои произведения, и на лекциях, которые она посещала, откликаясь на его приглашения, сидела на галерке в аудитории «Боардмен 101» или «Литтл 112». Говоря о пруде, он вытягивает руки, словно погрузил бы их в пруд, будь такая возможность, и вытаскивал бы оттуда то, что там водится (может, языки-рыбы). Она находит это таким милым, таким мальчишеским жестом. Иногда он ведет речь о пруде мифов, иногда – о пруде слов. Он говорит, что всякий раз, когда ты называешь кого-то умником или плохишом, ты пьешь из пруда или бродишь по мелководью, а вот если ты посылаешь ребенка на войну или туда, где он будет подвергаться смертельной опасности, потому что ты любишь родину и учишь ребенка любить ее, тогда ты плаваешь в этом пруду… на глубине, где также плавают голодные твари с большими зубами.
– Я пришел к тебе, и ты видишь меня целиком, – говорит он. – Ты любишь меня всего, по всему экватору, и не из-за какой-то истории, которую я написал. Когда твоя дверь закрывается и мир остается снаружи, мы смотрим глаза в глаза.
– Ты гораздо выше меня, Скотт.
– Ты знаешь, о чем я говорю.
Она решает, что да, знает. И слишком этим тронута, чтобы глубокой ночью согласиться на то, о чем она может сожалеть утром.
– Мы поговорим об этом утром. – Она берет пепельницу с окурком, ставит на пол. – Спроси меня тогда, если еще будет на то желание.
– Желание будет, – с абсолютной уверенностью заявляет он.
– Посмотрим. А пока давай спать.
Он поворачивается на бок. Лежит выпрямившись, но, засыпая, начнет сворачиваться. Колени подберутся к узкой груди, а лоб, за которым плавают все эти экзотические истории-рыбы, уткнется в стену.
Я знаю его. Как минимум начинаю узнавать.
При этом она чувствует еще одну волну любви к нему и должна сомкнуть губы, чтобы с них не слетели опасные слова. Которые трудно взять назад, если уж они произнесены. Может, и невозможно. Она ограничивается тем, что прижимается грудью к его спине, а животом – к голому заду. Несколько поздних цикад трещат за окном, и Плутон снова гавкает, неся ночную вахту. Она вновь начинает засыпать.
– Лизи? – Голос доносится словно из другого мира.
– М-м-м-м?
– Я знаю, ты не любишь «Дьяволов»…
– Ненавижу. – Это все, что ей удается вымолвить, только так она и может выразить свое критическое отношение, проваливаясь, проваливаясь, проваливаясь в сон.
– Да, и ты не одна такая. Но мой издатель их любит. Он говорит, в «Сейлер-Хауз» решили, что это должен быть роман «ужасов». Я не возражаю. Есть же такая поговорка: «Хоть горшком назови, только в печь не ставь».