- Ты чё ревёшь? – не понял Лёва.
- Я думала, ты умрёшь, - всхлипнула Пелагея.
Лёва чуть не спросил, откуда она знает о его планах. Но, спохватившись, изобразил удивление:
- В смысле? Когда?
- Когда ты тут лежал, - пролепетала она. – И у тебя была температура сорок один. А папа сказал, с такой не живут.
- Ну… - Лёва смутился, словно был виноват в своей температуре. – Уже не сорок один, уже тридцать восемь. С такой живут.
- Ты же не будешь… опять?
- Что опять?
- Болеть обратно.
У Лёвы в груди неприятно сжалось. Ему показалось, что он обманывает её.
- Я не буду… болеть обратно.
Она облапила его за шею, ткнулась носом и мокро прошептала:
- Ты меня напугал. И маму напугал. Ты даже папу напугал.
Лёва усмехнулся на этом – «даже папу», но Пелагея больно стукнула его кулаком по грудной клетке.
- Не ржи, я серьёзно!
Шутливо закашлявшись, Лёва ответил:
- Я не ржу!
Он хотел развеселить её этим кривлянием, но сестра смотрела с такой серьёзной, почти взрослой тоской, что он не решился продолжить дурачество. Он вдруг представил, как найдёт способ умереть, как сделает это, и тогда не он, а она, его сестра, придёт к нему на могилу, и будет лежать на земле, и рыть могильный холм руками, и грязь будет забиваться под её, а не под его ногти.
Лёва вздрогнул от этой картинки, застывшей перед глазами, раздраженно мотнул головой («Чё за бред в голову лезет?») и заверил Пелагею:
- Я скоро поправлюсь. Честно.
- Кто врёт, тот дурак.
- Я не вру.
Он протянул ей ладонь, а Пелагея звонко хлопнула по ней сверху – так они скрепляли все братско-сестринские договоры, возникающие между ними.
Успокоившись, сестра перебралась с Лёвиных колен поближе к маме, а Лёва, глянув на мать, спросил:
- Ты как?
Та опустила взгляд на свой живот.
- Да ничего вроде, стала часто толкаться…
Лёва заметил, что в последнее время мама на вопрос: «Ты как?» отвечает про свой живот, а не про себя. Правда, если быть совсем уж честным, то её обычно о нём и спрашивали – о животе. Будто беременная женщина превращается в одно большое пузо и перестаёт быть собой, со своими проблемами, со своими страхами, со своими радостями – личными, в отрыве от ребёнка.
Лёва, перебивая, покачал головой:
- Нет. Как ты?
Мама будто бы удивилась:
- Нормально.
- Дома всё хорошо?
Под этим вопросом он имел в виду: «Отец тебя не обижает?», и мама понимала, что он спрашивает именно об этом.
- Всё хорошо, - ответила мама.
«Соврала», - с грустью подумал Лёва.
Она взяла его руку, прижала к своему животу, и Лёва почувствовал лёгкий толчок. Он вспомнил, что это уже было раньше, в детстве: когда он, пятилетний, говорил: «Дай пять» и прикладывал руку к маминому животу. Пелагея всегда отзывалась.
Сейчас она, проследив за Лёвой, возмутилась:
- Эй, я тоже хочу!
Мама прижала ладонь Пелагеи к себе и сестра, выждав несколько секунд, завороженно протянула:
- Ва-а-а-у…
- Это жизнь, - сказала мама.
- Это жизнь, - произнесла сестра в тон ей.
«Это жизнь», - мысленно повторил Лёва.
Мама с сестрой просидели в палате целый час, до полудня, а потом, когда они ушли, почти сразу заявился Власовский. Деловой, как депутат, в рубашечке и с портфелем в руках. Принёс апельсины. Виновато сказал:
- Не знал, что ты любишь, но апельсины вроде любят все.
- Кроме аллергиков, - усмехнувшись, добавил Лёва.
Он испугался:
- Ты же не?..
- Не, всё нормально. Спасибо.
Яков неловко помялся на одном месте, потом кивнул на кровать:
- Можно мне?.. – он отчего-то недоговаривал фразы.
Лёва, отодвинув одеяло в сторону, кивнул:
- Садись.
Власовский присел на край кровати.
- Как себя чувствуешь? – негромко спросил он.
- Нормально. Температура спадает.
- Я не про температуру…
Лёва тяжело вздохнул.
- Не знаю. Плохо.
- Если ты захочешь об этом с кем-то поговорить, то можешь со мной.
Лёва с подозрением на него покосился:
- Почему с тобой?
Яков пожал плечами:
- Мне кажется, у тебя нет других вариантов. Для всех остальных ты просто потерял друга. Но ты же не просто потерял друга, да?
Лёва посмотрел по сторонам, встретился взглядом со своим восьмилетним соседом (тот столовой ложкой черпал сахар из бумажного пакета и, подслушивая за их разговором, хрустел белыми кристалликами на зубах). Сначала Лёва хотел спросить: «Нафига ты жрёшь сахар?». Потом: «Нафига ты подслушиваешь?». Не найдя в себе сил даже для такого короткого разговора, он снова повернулся к Якову: - Я пока не готов говорить.