Лев мрачно усмехнулся: как же он раньше не понял, что нужно делать?
.
Белая рубашка, джинсы с тонким ремнем, туго завязанные берцы. Бита за пазухой (предусмотрительно накинул бомбер) шершаво царапала грудь через тонкую рубашку. Так начинался вечер субботы.
Лев шёл к Якову абсолютно спокойный. Катя будет говорить ему, что он был не совсем в себе, как бы выведенный на эмоции, оправдывая его, она даже скажет: «В состоянии аффекта». Но не было никакого аффекта. Он шагал по улице, слушал Placebo в наушниках и точно знал: он прождал весь день. Со вчерашнего вечера. Вряд ли можно было встретить в этом городе более взвешенного и адекватного человека с битой, чем он.
Перед квартирой Якова он вытащил наушники-капельки из ушей, аккуратно обмотал вокруг плеера (чтобы не запутались) и нажал на дверной звонок.
«Надеюсь, помешал».
Дверь открыл Яков. При виде Льва он напрягся и разочарованно сообщил:
- Блин, я думал, это бабушка.
Лев обрадовался, что её нет дома: всё-таки не хотелось втягивать в такие разборки хорошего человека. Может быть, единственного хорошего во всей этой истории.
Он шагнул в квартиру, не дожидаясь приглашения и, отогнув полы куртки, вытащил биту.
- Так, стой, - тон Якова моментально изменился: он начал разговаривать со Львом, как с душевнобольным. – Давай всё обсудим.
- Не хочу обсуждать, - бросил Лев, проходя в комнату (конечно же, не разуваясь). – Где этот уебок?
Уебка не было. Не было даже никаких признаков уебка: ни чужих вещей, ни наспех застеленной кровати. Лёва мысленно усмехнулся: ему что, начать в шкафы заглядывать, как в анекдотах?
Он обернулся к Якову:
- Где он?
Тот, выйдя из сумрака коридора, тоже остановился на пороге комнаты. Посмотрел на Льва сердито и виновато одновременно.
- Где он?! – повторил Лев уже громче. – Ещё не пришел? Уже ушел? Где?
- Не было его, - негромко ответил Яков.
- Отменили встречу? Что так?
- Нет, - он отвернулся, уткнулся взглядом в торшер возле кровати. – Его вообще не было.
Лев опустил биту, не совсем понимания, что он имеет в виду.
- Это как?
- Никого не было, - раздраженно пояснил Яков. – Я ни с кем не спал, я их всех придумал.
Лев чуть биту не выронил из рук. Перехватив её покрепче, он хрипло уточнил:
- Зачем?
- Чтобы ты ревновал.
- Чтобы я ревновал?
- Я думал, так ты поймешь, что неравнодушен ко мне.
Лев почувствовал, как начинает злиться пуще прежнего. Рукоять биты врезалась в ладонь, оставляя занозы – с такой силой он её сжал.
Клацнув зубами, он процедил:
- Что за ебаные эксперименты над моей нервной системой, сраный ты психолог?
- Это не эксперименты… - начал оправдываться Власовский.
- А что это, блять? Ты изводил меня этой херней полгода. А теперь говоришь, что всё придумал.
Яков качнулся от него – Лев сам не заметил, как, опустив биту на пол, шагнул вперед.
- Я люблю тебя, - тихо сказал Яков, отступая.
- Что ты? – прищурился Лев.
- Люблю тебя, - повторил он.
Лев ударил его кулаком по лицу, снося очки с тонкой переносицы.
- Не смей мне этого говорить.
- Лев, успокойся, пожалуйста.
- Я спокоен.
- Я бы не сказал.
Власовский упёрся спиной в стену: дальше отступать было некуда. Лев смотрел на него, теряясь в нахлынувших эмоциях. Он злился, и эта злость побуждала ударить Якова ещё раз. Но в то же время ему было его, такого взъерошенного и растерянного, жалко, и жалость требовала опустить руки. А ещё было жаль самого себя – обманутого, изведенного, с целой горой новых комплексов, которых у него никогда не было раньше – и эта жалость, она… Нет, она не хотела, чтобы Лев бил Якова. Она вынуждала расплакаться. И была, кажется, сильнее всех остальных чувств, но Лев помнил, что плакать нельзя. Особенно сейчас: когда пришёл с битой драться. Особенно когда тебе почти шестнадцать лет.
Поэтому он ударил Якова ещё раз. И ещё. И ещё. Разбил ему губы и нос, оставил красный след на щеке. Тот не дрался в ответ, даже не пытался ответить, и в момент, когда Лев поймал себя на ощущении, что бьёт лежачего, он остановился.
Забирая биту с пола, он сообщил Якову совершенно очевидную новость:
- Я никуда с тобой не поеду.
Уходя, он глянул на себя в зеркало и заметил капли крови на белой рубашке. Отчего-то вспомнил, совершенно не к месту, как отец пристрелил зайца – тогда, на зимней охоте. Как Лёва тогда плакал, глядя, как кровь смешивается со снегом.
Вот и теперь: красное на белом. Только Лев больше не плачет.
Лев [30-31]
Я на вид как будто живу,
В такт киваю, смеюсь и хожу,