– Обижаешь меня, брат, – Сафронов по-девичьи надулся, – я не считаю себя плохим хозяином. Едят? Едят. Ну да, не мясо, но тоже еду! На церковные освобождаю? Освобождаю. Да, да, помню, что запрещено не освобождать. Ну, брат, обидел… Забыл, что ли, как я два года назад устроил своим рабочим попойку за свой счёт? Пей – не хочу! Они, неблагодарные свиньи, работать по-человечески на следующие сутки не могли… А что до забастовок… где их нет? Разве что у тебя, так ты и не считаешься! Ты же для них, считай, свой. Старики тебя наверняка карапузом помнят, а у меня по-другому. И я ведь не владел заводом до пятого года, а как прошлого, Наумова, задушили, так я и выкупил скоренько.
– А не боишься, что и тебя так же, шнурком от косоворотки, задушат?
– Ну, полно тебе. Коли за пять лет не задушили, то и сейчас пяткой не шелохнут. У меня жена молодая, бывшая супруга, две сударушки, – Сафронов пискляво хихикнул, – как их, брат, содержать, если я тебе фабрику-то продам?
– И как же ты со своей резвостью завод Позднякова не приватизировал?
– Так я, Олежа, собирался. Приехал к нотариусу, объясняю, а он, шельма, отвечает, что уже заключил договор с Вебером! С немчишкой заключил, не дождавшись моего прихода! Я разозлился, кричу этому пентюху, что деньги ему плачу не за сделки с немчурой, а этот фуфлыга угрожает, что жандармов позовёт, если я не оставлю кабинета! Пятигуз проклятый! – Сафронов разгорячился до красноты, как от мороза, в вислых щеках. Он, пыхтя, опрокинул ещё одну стопку.
– Стало быть, не продашь? – твёрдо спросил Щербаков.
– Не продам.
За столом поднялся безудержный смех, и даже Катя, потупив глаза в пол, улыбнулась краем рта.
– Что, так и сказал: «молодая жена, бывшая супруга и две сударушки»? У этого-то ендовочника? – Борис басовито хохотал, одной рукой придерживаясь за плоский живот, а вторую положа на стол, что вызывало молчаливое неодобрение у Дмитрия с Катериной.
– Ты всё о своём! – весело выкрикнула Тамара. – А Сафронов между тем фабрику не продал. Лысый пресноплюй, – женщина экспрессивно взмахнула руками.
Олег Владимирович ублаготворённо, и внутренне улыбаясь, пригладил уложенную на затылок серо-каштановую шевелюру. Дмитрий, обративший внимание на движение наставника, отвернулся и усмешливо поджал потрескавшиеся губы. Катерина, подняв голову, не отводила от него взгляда.
Перед посещением Тамара провела воспитательную беседу с братом, объяснив ему, как важно в этот вечер дать Катерине волю в общении с Дмитрием. Хотя Борис исключительно редко перечил сестре, в вопросе с Катей он говорил открыто и потому поначалу не одобрил всю затею. Но всё же работница сумела его уговорить, и мужчина с удовлетворённой улыбкой принял все её требования.
– Отчего Вы всегда молчите, Катерина Матвеевна? Последний раз мне посчастливилось слышать Ваш голос третьей недели, – юноша завёл непринуждённую беседу с Катериной. – Неужто Вы меня боитесь?
Девушка бросила небрежный взгляд на спокойного вида, но дышащего полной грудью Бориса, и тут же отвернулась, с опаской заговорив:
– Нет, Дмитрий Дмитриевич. Вас я не боюсь, – она нерешительно улыбнулась, плотно сомкнула дрожащие коленки и в смущении отвела глаза. На стареньком фортепьяно Катерина заметила виолончель, и взгляд её загорелся. – Олег Владимирович, неужели Вы играете?
– Что ты, Катенька, куда мне. Это Димино.
– Ах, как я люблю виолончель! Матушка… чудно играла! И меня обучила.
– Может, что-нибудь сыграешь? – поинтересовалась Тамара. – Слушать мне некогда. Ничего не слушаю, кроме дворовых песен и завываний Бори. Как завоет пьяный «и-и-и ли-и-ишь его-о-о я забы-ы-ыть не могу!», – работница потешно искажала пение Бориса, – так хоть вешайся! – Катерина широко улыбнулась, не посмотрев на возмущённый взор рабочего.
– Отличная мысль, Томочка! – восхитился Щербаков. – Дима может аккомпанировать на фортепьяно.
– Почту за честь.
– Я хотела бы… – начала Катя о Бетховене, прижав руки к сердцу.
– Глинку? – продолжил за неё Дмитрий.
– Верно, Глинку! – она смутилась и задумалась: – Глинку, «Разлуку».
«Угадал! Всегда угадываю», – пришло в голову юноши.
Дмитрий одарил Бориса взглядом победителя, когда сияющая дворянка живо кивнула. «Курощуп и волочайка», – гневно подумал рабочий, скрежеща зубами.
Из-под клавиш полилась тихая мелодия. Настраивающая инструмент Катерина заворожено следила за длинными ровными пальцами, бледнея от нарастающего звука ноктюрна и стука собственного сердца. Пришла её очередь. Она едва не запнулась, но уверенно сыграла свою партию. Для полного звучания не хватало скрипки, но действие музыки ярко отпечаталось на помолодевшем лице Олега Владимировича. Он, словно околдованный, глядел на Тамару. Щербакова очаровывали её выразительные глаза, короткие, выше плеча, закручивающиеся волосы, маленькая родинка с правой стороны вытянутого, но не по-аристократически, подбородка. Мужчина мимолётно переводил задумчиво-оценивающий взгляд на Бориса, ненамеренно сравнивая себя, седого и неловкого, неуклюжего, как он сам считал, старика, с бодрым и стройным, без внешних изъянов, красавцем-рабочим. Тамара это замечала. Крайний раз она чувствовала стыд много лет назад, ещё до встречи с Щербаковым, но сейчас, видя его влюблённые глаза, в работнице невольно возникало жжение. Она не любила Бориса, как женщины любят мужчин. Пускай она не признавалась, но место в её сердце уже было отдано фабриканту-покровителю. Тамара не считала их сношения с Борисом теми сношениями, которые принято воспринимать всерьёз. Она не думала, что они делают что-то неправильное, или что этим она предаёт Олега Владимировича. Она не считала измену с братом изменой. (Её мнению, впрочем, есть обоснование. Как бы то не звучало избито и пошло, но все проблемы возникают в детстве.) И всё-таки она почувствовала стыд.