– Ну, так не думай. Глупо думать о подобных вещах, это только расстраивает тебя. К тому же такое случается очень редко и, вероятно, только в России. – Мэттью, сняв носки, стянул майку через голову.
– Мы… мы не видели, как родилась Лилли, да? То есть я вырубилась, а тебя в палате не было. Я думала…
Встав с кровати, Мэттью поднял вверх руку.
– Прекрати сейчас же. – Он стоял, подбоченясь. Джессика видела, как вздымается его грудная клетка, и заметила, как сжались его челюсти, он явно был в ярости. Снова надев майку, он направился к двери. Потом он остановился, положив одну руку на дверной косяк, и повернулся к ней. – Ты должна очнуться, Джесс. Ты должна найти способ очнуться. Договорились?
Она кивнула.
– Изви…
– Да. Да, ты это уже говорила. Часто. – Он был в нерешительности. – Знаешь, Джесс, мне не хватает сексуальной близости, мне правда этого не хватает. Нам это действительно неплохо удавалось.
Джессика почувствовала, как ее заливает краска от неловкости, поднимаясь от груди к шее. Ей было противно, когда он упоминал об этом, она вспоминала ту ночь незадолго до Хэллоуина, когда они зачали Лилли и когда она, придя домой, устроила стриптиз на кухне. В ее голове звучали слова, сказанные им в ту ночь: «Как я могу смириться с тем, что меня никогда не повысят, причем по той причине, что я не могу вовремя выйти из дома, потому что моя жена слишком сексуальна. Это полная чушь!» Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но поняла, что не может произнести ничего, кроме «прости», и знала, что он не захочет ее слушать. Поэтому, не говоря ни слова, она пристально смотрела на мужа, чувствуя, как трясутся ее дрожащие ноги под одеялом.
– Но, как ни удивительно, не этого мне не хватает больше всего. – Он покачал головой. – Нет. Мне не хватает смеха. Мне не хватает друга. Ты – не только моя жена, ты – мой лучший друг. Мы обычно смеялись каждый день, и мне не хватает этого так, что и не выразить словами. Обычно мы все время разговаривали, и я иногда думал: «Заткнись, Джесс, хотя бы на минутку». Но теперь… – Он помолчал. – Я ненавижу тишину. Мне грустно оттого, что ты такая молчаливая.
Джессика попыталась придумать, что сказать в ответ, но опять не смогла.
Мэттью не успокаивался:
– Странно, не так ли? Я вижу тебя каждый день и, однако, чувствую себя почти одиноким. Мне одиноко. – В смятении он посмотрел на нее, а потом стал спускаться по лестнице.
Джессика забралась под одеяло и лежала совершенно неподвижно.
– Прости, – прошептала она, закрывая глаза и молясь о том, чтобы заснуть. Она не понимала, почему она чувствует себя такой усталой, тем не менее ей не удавалось заснуть. В своем воображении она рисовала лицо Мэттью, ощущая при этом, как страх сжимает ей сердце. – Прошу тебя, не оставляй меня, Мэттью. Прошу тебя, никогда не оставляй меня! – беззвучно шевелила она губами в ночи.
На следующее утро Джессика пристально разглядывала Лилли, перебирая в уме то, что могло бы вызвать у нее сомнения. У нее самой глаза были зеленые. Глаза Лилли были карие. У нее были темные волосы, Лилли была блондинкой. У нее был почти заостренный нос, у Лилли нос был расплющенный.
Это стало началом черной полосы в ее жизни. Джессика полагала, что на самом деле Лилли – не ее дочь, что объяснило бы, почему она не могла ничего с собой поделать, не могла испытывать подлинные материнские чувства. Если она – не ее ребенок, тогда ее эмоциональная пустота, ее чувство вины и разобщенности вполне обоснованны. Она была убеждена в том, что, если бы Лилли была ее ребенком, ей было бы легче и к ней пришла бы та мгновенная любовь, которую она с таким нетерпением предвкушала. Эта мысль была ей приятнее, чем другая. Она была приятнее правды. Она набрала в Google «Тест на ДНК», размышляя о том, существует ли способ сделать это так, чтобы Мэттью ничего не узнал.
2 ноября 2014 г.
Я ловко копила пилюли. Разные пилюли. У меня собрался настоящий коктейль. Болеутоляющие, снотворные таблетки – все, что попадало мне в руки, включая одну, большую и красную, зловещую на вид таблетку, которую я нашла в ванной комнате. Должно быть, ее, не заметив этого, обронила одна из медсестер. Я думала о том, где бы попробовать их спрятать, но, спрячь я их под матрасом или в носок, лежавший в комоде, все стало бы слишком очевидным. Поэтому я решила не прятать их, и до сих пор это работало. Вместо того чтобы припрятать их где-нибудь, я заложила их между страницами своего закрытого альбома, небрежно лежащего на кровати или на комоде, там, где его может увидеть каждый. Никто к нему не прикасается, здесь действуют правила относительно личных вещей. Каждый видит, что это просто безобидный альбом для эскизов, который лежит на видном месте, но никто не догадывается, что мой альбом полон опасности. Не только из-за пилюль, разбросанных по одной из страниц и накрытых сверху листом бумаги, похожих на дорожку, усеянную яркими цветными камешками, ведущую туда, где намного, намного легче. Но мысли, переданные карандашом на этих страницах, тоже опасны. Я стараюсь фиксировать мысли, возникающие у меня в голове. Ванна, наполненная водой, и осколки зеркала, разбросанные по полу, отблески полицейской сирены в комнате, окрашивающие все в синий цвет, и толпа людей, рвущихся вперед с протянутыми руками, которые хватают меня, желая разорвать на части. И я с закрытыми глазами, каждой клеточкой своего существа жаждущая покоя. Душевного и духовного покоя. Вот о чем я молюсь.