...Продолжая сидеть за кухонным столом в темноте, я задумался и нашел, что любой ответ на этот вопрос печален. И поскольку это так, не значит ли это, что я все еще не готов к жизни? В первые дни после прибытия в Нью-Йорк подобные вопросы лишали меня сна: поняв, что спать уже не буду, я включил свет на кухне и стал искать водку. Наткнулся вместо нее на ключи от Линкольна. Через 5 минут, далеко за полночь, я сидел за рулем - без прав, без документов, без представления о том, куда еду. Думал в дороге о легком, - о том, что в списке 10 главных удовольствий всегда следует держать вождение большого американского автомобиля по ночному американскому хайвею. Испугался простоты, с которой мог лишиться его: для этого достаточно было бы ничего не делать, - остаться в Петхаине. Вздохнул в знак признательности себе за решение рвануть в Нью-Йорк.
Ехал долго, пока не исчезли здания и не открылся пустырь, сменившийся песчаным берегом океана. Остановил машину и зашагал к воде, увязая ногами в песке. По горизонту скользила прохудившаяся в середине туча, за которой угадывалась луна. У самой кромки воды стояла большая птица. Названия ее я не знал, потому что видел впервые: черный клюв, белое туловище и высокие, ярко-желтые с ярко-зеленым, ноги. Стояла низко понурив шею, не двигалась и ничего не искала. Я осторожно присел на пористый камень и стал разглядывать ее, не отводя глаз и не моргая, чтобы не спугнуть, хотя она и не обращала внимания на мое прибытие. Меня не отпускала мысль: что же она, эта неизвестная мне птица, тут одна делает, - неужели просто ночует? Из-за тучи выглянула луна и на белый песок - от меня и от птицы - положила длинные четкие тени. Потом я ненадолго вздремнул, но когда проснулся от набежавшего с воды холода, на песке лежала только одна тень, - моя. Птица исчезла.
47. Умоляю вас, не надо мира!
...В нижней кромке окна блеснул и исчез в облаках Боинг. Летел в противоположном направлении, в Штаты, и на расстоянии смотрелся несерьезно, - алюминиевым футляром для сигары. Не верилось, что футляр напичкан взрослыми людьми. Стало жалко себя, - не сегодняшнего, а того, кем был на пути в Нью-Йорк. Вспомнил ощущения, казавшиеся тогда торжественными. Не понимал, что выглядел смешно уже в дороге. Хуже: никак не выглядел; в футляре меня и видно не было...
Время старело быстро. Три часа назад в Нью-Йорке только светало, а теперь уже день готовился в небе к закату. За истекший срок прошло больше, чем проходит за три часа. Солнце завалилось к хвосту и обложило медью серебристое крыло, подрагивавшее в сапфировом пространстве за окном. Уткнувшись лбом в прохладное стекло, я ощутил соблазн вернуться в синий мир предо мной, знакомый задолго до того, когда мне впервые привелось оказаться в небе. Знакомо было и желание внедриться в эту вязкую синь. Все было синим, - синее с медленно голубым, сапфировая сгущенность остывающих пятен и бирюзовая податливость жидкого стекла, беззвучное брожение цвета в самом себе и тревожная догадка о несуществовании ничего кроме синевы, переливающейся из ниоткуда - из себя, в никуда - в себя же, и мерцающей во вкрадчивом золоте растаявшего солнца. В памяти воскресло никогда не испытанное чувство, - будто оцепенение цвета пронизывает уже и меня, и я начинаю сопротивляться этому сладкому ощущению из страха, что, растворившись в синеве, созерцать ее не смогу.
Как завелось, прервала стюардесса. Рядом по-прежнему сидели профессор Займ, захмелевший от беседы со "звездой", и сама она, Джессика Флеминг, захмелевшая от всеобщей любви. Перегнувшись через них, Габриела протягивала мне наушники.
-- А что мне с этим делать? -- спросил я.
-- Надеть на уши и подключить в гнездо, -- вздохнула Габриела. -- Можно и в обратном порядке. Будем смотреть фильм.
-- А зачем наушники? Фильм ведь смотрят, а не слушают.
-- Смотреть интересней - когда слушаешь.
-- Почему?
-- Потому! -- сказала она. -- Без звука не понять героев.
-- А как их понимали в немые годы?
-- В немые герои действовали, а сегодня рассуждают!
-- Конечно! -- обрадовался Займ, который, забросив голову назад, старался дышать неглубоко, чтобы при вздохе не тревожить грудною клеткой грудную же клетку перегнувшейся через него стюардессы. -- Раньше действовали, а теперь - вы очень правы, Габриела, теперь главное - слово!
-- Но разве слово не действие? -- попробовал я.
-- Это - Толстой! -- не двигался Займ.
-- Писатель? -- ахнула Габриела. -- Он тоже здесь?
-- Действие, -- согласился Займ, не осмеливаясь кивнуть головой в тесноте. -- Толстого, извините, здесь нет, Габриела, но он считал, что слово есть поступок...
-- Зачем же тогда слушать? -- заявил я. -- Поступки наблюдают!
-- Правильно, но я продолжаю считать, что лучше слушать! -- встряла стюардесса.
-- Верно! -- подтвердил Займ. -- Понимание требует слушания! -- и женщины взглянули на него с обожанием.
-- Категорически утверждаю, -- рассердился я, -- что видение единственное условие понимания.
Пока я вспоминал свое прибытие в Америку, Займ успел понравиться дамам, которые разглядывали его глазами полными надежды, что ради них он пойдет на меня войной. Расчет был верный: сексуальная робость обрекает мужчин на смелые поступки.
-- Quod gratis asseritur, gratis negatur! -- извлек из себя Займ и, разволновавшись, погладил лысину. -- Что утверждается голословно, голословно же и отрицается!
Эта фраза ввергла в восторг не только Габриелу и Джессику, но и крохотную старушку с больной печенью, ту самую, которая сидела передо мной и вместе со всеми велела мне пристегнуться ремнем, чтобы в случае крушения я не выскочил из кресла и не задавил ее своей тяжестью. Обернувшись к Займу, старушка воскликнула:
-- Quod gratis asseritur! Чудесно! Мужчинам так идет латынь!
Между исчезнувшими бровями на ее запудренном лице гнездилась бородавка. Нижнюю половину лица мне рассмотреть не удалось по причине, доставившей дополнительную радость: ее закрывал тугой шелковый мешочек, в котором теснилась правая грудь стюардессы, облокотившейся на кресло. Старушка взглянула на меня:
-- А вы утверждаете чушь! И к тому же gratis, голословно!
-- Нет, мадам! -- обиделся я. -- За мною, видите ли, стоят лучшие народы мира! Все они говорят одну и ту же фразу, когда говорят, будто им что-то стало ясно. Они говорят: "Я вижу!" -- и обвел присутствующих смелым взглядом. -- Видение есть понимание, мадам! Я и сам только что сказал: "Видите ли?" То есть - "Понимаете ли?".
Произнесенное придало мне уверенность, и я добавил:
-- Quod erat demonstrandum, мадам, хотя manifestum non eget probatione! Позвольте перевести: что и требовалось доказать, хотя очевидное в доказательстве не нуждается!
Габриела с Джессикой среагировали одинаково: разогнули стан и переглянулись. Стоило стюардессе убрать свой корпус из-под носа Займа и выпрямиться, - он жадно вздохнул и повернулся к Джессике:
-- Мисс Фонда! При всем к вам уважении, и к вам, Габриела, вы неправы, если сочли, что он убедил вас, -- и кивнул в мою сторону. -- Он утверждает, будто видение и есть понимание, -- и снова не назвал меня по имени. -- Но убедил-то он чем? Словами! Как видите, именно слушание необходимо для понимания, понимаете? И он неправ!
-- Конечно, неправ! -- качнулась красная бородавка в проеме между креслами. -- Поверьте мне, я журналистка! -- и на синих губах старушки треснула желтая улыбка.
-- Не верьте! -- закапризничал я. -- Как можно верить журналисткам?! Или политикам?! А я философ! Верить надо мне, пусть даже у вас и мелькнули сомнения! Вера не исключает сомнений! Наоборот: сомнение - элемент всякой веры!
-- Это же демагогия! -- удивился Займ.
-- Я вас не оскорблял! -- буркнул я.
-- Я и не думал... -- вставил Займ.
-- А это видно! -- перебил я его. -- И не перебивайте! Политики и журналисты осквернили мир, потому что продались толстосумам: народ уже не способен размышлять, - только верить! "Поверьте этому, поверьте другому! Новые факты да новые истины!" Истина, видите ли... Черт! Опять - "видите ли"! Истина не меняется, господа! Извините: "девушки"! Истина остается всегда и везде истиной, так же, как не меняется нравственность! Меняются да! - заблуждения, и меняются из поколения в поколение! Так же, как меняется во времени не нравственность, - нет! - а формы безнравственности! А слова мешают пониманию, слова - это наркотик! Так считал даже Киплинг, а Киплинг, дорогие девушки, то есть - не только девушки, а вообще все: дамы и господа! Киплинг, дорогие мои, хотя тоже писака, но классик!