-- Ну ее в жопу, эту библию! Слезай, потом поищешь!
-- Почему? -- удивилась Натела и выпрямилась.
-- А потому! Хитрожопый он очень!
Хотел, конечно, сказать "голожопый", подумал я.
-- Ты о ком, Сэрж? -- спросила Натела.
-- О твоем ебаном философе! Ни хуя, говорит, не нужна мне эта сраная библия, заткните ее себе в жопу! Мы еще посмотрим кто и что кому заткнет! Да спускайся ж ты, наконец! -- взревел Абасов.
Я вцепился в пояс на юбке Нателы.
-- Успокойся! -- велела Натела то ли Абасову, то ли мне.
-- Хитрожопый жидище: в Америку бля спешу! И поднимет там хай на весь сарай: "Ой-де, милые братья-жидята, замучили красные нас дьяволята! Еле бля жопу унес!"
Дай-то Бог унести, взмолился я.
-- Чего ж припер ко мне? -- не поняла она. -- И пихал деньги?
-- А хуй его знает! Его он, может, и собирался пихнуть тебе с деньгами! Грузин же, сука!
-- Сэрж! -- возмутилась Натела. -- За кого меня принимаешь?
-- Не я, а он! Гамлет сраный! У меня отличное зрение! И нюх отличный: петхаинское говно!
-- Сэрж, ты опять?! -- разгневалась и Натела. -- Обещал же насчет Петхаина! Не всем же быть армянами! И без выражений: я женщина! И не чета твоей усатой дуре!
-- Она мать моего Рубенчика! -- взревел Абасов.
-- Ну и катись к ней в жопу! -- крикнула Натела, а лестница скрипнула и качнулась.
Абасов выждал паузу и шумно выдохнул: то ли изгнал ярость, то ли раскурил трубку:
-- Ну ладно, погорячился... Это у меня от этих засранцев, от грузин! Да и Гамлет твой голожопый взбесил меня!
-- Голожопый? -- проверила Натела.
-- Это ты сказала, я сказал "хитрожопый". Но - правильно: хитрожопость хитрожопостью, но сам же он ведь с голой жопой и остался: сам же без библии и умудохался! Если бы библию написали армяне, я бы голым не ушел!
-- А он уже ушел?
-- Спешу, говорит, сука, в Америку!
Гастритом генерал, очевидно, не страдал, и напряженность в его взгляде имела, должно быть, другую причину - близорукость. Поскольку же Абасов не носил очков, близорукость была, наверное, старческой, в чем признаться он не желал и твердил поэтому, что обладает отличным зрением. А впрочем, быть может, лгал насчет своего недоверия к новшествам, а на самом деле не носил очков потому, что вправлял линзы прямо в зрачки. Так или иначе, Абасов произнес загадочную фразу:
-- А ты ведь снизу хорошо смотришься! Спасибо!
За что это он? -- подумал я.
-- За то, что хорошо меня знаешь! -- добавил Абасов.
Я не понял генерала.
-- А ты поняла? -- рассмеялся он.
-- Ну? -- спросила Натела.
Действительно, пусть скажет, подумал я.
-- Я имею в виду трусы, -- застеснялся генерал. -- То есть, - что трусов как раз на тебе нету.
Откуда он это знает, ужаснулся я.
-- Мне отсюда все видно! -- сказал Абасов сквозь смех. -- Ну, спускайся же, наконец! Нельзя все время работать!
Я крепче сжал в кулаке пояс на юбке.
-- Иди к себе, Сэрж, а я скоро приду. Надо же книгу найти. Другие согласятся: в Петхаине больше Гамлетов нету!
-- Жду, -- буркнул генерал и шаркнул по паркету обувью. -- Будем не чай, - вино: я очень злой!
Снова скрипнула дверь. Потом щелкнула: закрылась. Стало тихо. Я разжал кулак на юбке, но так и не шелохнулся. Прошло несколько минут. Натела, наконец, развернулась, пригнулась вниз и подняла мои штаны. Я не оборачивался. Она продела руки вперед и стала наощупь застегивать мне пояс. Как и следовало ждать, я устремился мыслями в будущее. Причем, представил его себе в формах очень далекого пространства, отделенного от того, где находился, как минимум, океаном. Потом задался вопросом: почему все-таки я всегда верю в будущее? Ответил: потому, что оно никогда не наступает. Сразу возник другой вопрос: Может ли тогда человек или хотя бы еврей убежать в будущее сам и не возвращаться в настоящее никогда, - даже в субботу? Ответил, что пока не знаю: надо сперва оказаться в будущем. Пришла даже в голову мысль, что, там, в будущем, буду записывать тишину на пленку и воспроизводить ее в разной громкости.
-- Вот же она! -- вскрикнула Натела. -- Номер 127!
Она оттеснила меня и попыталась снять фолиант, в который я упирался носом. Фолиант оказался тяжелым, и если бы я не вырвал его из ее рук, она бы грохнулась вниз.
61. Кроткие люди знают что-то важное
-- Она? -- спросила Натела, когда я приземлился.
-- Она! -- ответил я и положил книгу на нижнюю ступеньку лестницы: тот же деревянный переплет, покрытый коричневой кожей с частыми проплешинами.
Раскрывать библию не хотелось: как всегда после блуда, ощущал себя свиньей и спешил к жене. К тому же, опасался Абасова: если зрение у него было все-таки отличным, он вот-вот должен был вернуться за подписью под контрактом о шпионаже. Я решил отшутиться и бежать домой. Огляделся и не увидел ничего располагавшего к шутке. Вернул взгляд на библию, но вспомнил, что это бесполезно: в этой книге - ничего веселого, ибо автор, Иегова, отличался не остроумием, а, подобно мне, кровожадностью. Посмотреть на Нателу я не осмеливался. Стыдился. И подобно Иегове же в минуты смущения, решился на бессмысленное: потянулся к библии и раскрыл ее... С пергаментных листов в нос мне ударил знакомый запах долго длившегося времени. Читать я не стал, - рассматривал буквы. Квадратные письмена казались суровыми, как закон. Точнее, как приговор. Еще точнее выразилась Натела:
-- Такое чувство, что смотришь на тюремную решетку, правда?
-- Читала? -- ответил я.
-- Лучше б не читала! -- воскликнула Натела. -- Думала всегда, что раз написал Бог, значит, - великая книга! Думала как раз так, как ты мне вчера говорил.
-- Все так говорят.
-- Правильно! Мой отец, - даже он вставал, когда кто-нибудь произносил на еврейском хоть два слова и добавлял, что они из Библии. Он-то еврейского не знал, МеирЪХаим, а то б догадался, что вставать не надо. Я тоже не знала, но очень боялась! А недавно прочла по-грузински - и охренела: обыкновенные же слова! Ничего особенного! В хорошем романе все лучше...
-- Я тебя понимаю, -- улыбнулся я. -- От Бога все ждут большего! А пишет Он обо всем; не о чем-нибудь, - как писатели, - а сразу обо всем! И потом: здесь говорит одно, там другое...
-- Нет, это как раз так и надо! Если б я, например, была писательницей, то тоже писала бы сразу обо всем и по-разному. Это правильно, но... Не придумаю как сказать... Одним словом, все, что я прочла в Библии, - я сама уже знала... Нет, я хочу сказать, что Бог не понимает человека. Люби, мол, меня! И никого кроме! Но как бы, дескать, ни любил, как бы ни лез из кожи, все равно кокну! Что это за условия! Какой дурак на такие условия согласится?!... Это ж так все понятно - чего Он хочет! Он хочет только чего хочет Сам. Поэтому я в него и не верю! Он - как наши петхаинцы!
Я искал в голове прощальную фразу.
-- А ты когда-нибудь сидел в тюрьме? -- спросила она.
-- И не хочу! -- опомнился я и собрался уйти.
-- А я сидела, -- произнесла Натела и посмотрела мне в глаза. -- Потому и сказала про Библию: "как решетка".
Мне стало совсем неуютно. Пора было уходить, но, как и накануне, Натела ждала, чтобы я пригласил ее излить душу. Я не отрывал взгляда от решетчатого текста. Не дождавшись приглашения, она произнесла уже иным голосом, неожиданно детским:
-- Меня, знаешь, все время обижают. Даже евреи. Сами ведь настрадались: с места на место, как цыгане, но все равно, - у них злоба! Цыгане, - хоть и воруют, но честнее. Я среди цыган тоже жила: они не работают, не копят и не обижают поэтому. Но я от них ушла: хочется среди своих, а свои обижают. От баб не обидно: бабы всегда друг друга обижают, но меня обижают особенно мужики... Даже отец, МеирЪХаим. Ты его ведь помнишь? Взял и убил себя, и бросил меня одну; значит, не любил; только мать, значит, любил... Женщина не может без мужчины, ей нужна защита.