-- А Сема? -- сказал я. -- А этот Абасов? Другие еще?...
-- Каждый любит себя и потому все обижают. Человека надо любить, чтобы взять вдруг и защитить, правда?
Больше всего я страшился того, что Натела потребует защиты у меня. Так и вышло:
-- Хочешь сбежим отсюда вместе куда-нибудь?
Сбежать я хотел, но не вместе с ней и не куда-нибудь, а домой. И кроме этого желания оказаться дома во мне высунулось вдруг еще одно, - стародавнее смутное чувство, что пока я нахожусь с женщиной, о которой мне уже все известно, приходится упускать в жизни нечто более интересное; ощущение, что в это самое мгновение в каком-то другом месте происходит главное.
-- Ладно, иди! -- согласилась Натела и забрала библию со ступеньки лестницы. -- Иди домой. Я ее, кстати, видела, твою жену. Красивая она баба и, видимо, кроткая. Я кротких людей уважаю; мне кажется, они знают что-то важное. Правда? Я ведь, кстати, тоже кроткая. Мне просто не с кем... Правда?
Я присмотрелся к ней, но она не издевалась.
-- Видишь ли, -- ответил я, -- ты все время разная. То говоришь, что Бог тебя любит, то, наоборот, что Ему плевать...
-- А кто не изменяется? -- спросила она кротким голосом.
-- Бог, -- улыбнулся я. -- Что твердил, то и твердит! -- и стукнул пальцем по библии в ее руках. -- Не прелюбодействуй, говорит, а то нагрянет начальник контрразведки!
Натела вернула на лицо прежнюю ехидную улыбку:
-- Потому и говорю, что Он ни хрена не понимает!... Хотя с другой стороны, -- и рассмеялась по-прежнему, -- если всучить Ему взятку, Он скажет что угодно: не прелюбодействуй, скажет, только если негде! Хочешь, уйдем сейчас куда хочешь?
Теперь уже она издевалась, и я согласился с ней:
-- Да, жалко. Глупо все получилось, -- и мне стало стыдно.
За все вместе. Вообще.
Наступила пауза.
-- Ладно, иди! -- повторила Натела. -- Но ты не прав: сожалеть надо только о глупости, которую еще не сделал.
Я чмокнул ей руку около локтя, подрагивавшего под тяжестью фолианта, и шагнул к выходу. Думал уже о жене. В дверях, однако, обернулся и не сдержал в себе желания сказать Нателе добрые слова, которые - как только я их произнес - оказались искренними:
-- Ты сама очень красивая! И будешь счастливой!
-- Спасибо! -- засияла она и вскинула вверх правую руку.
Книга, конечно, грохнулась с шумом на пол. Я бросился вниз сгребать посыпавшиеся из нее закладки и газетные вырезки.
-- Натела! -- крикнул из-за двери Абасов. -- Это ты?
-- Нет, библия! Я нашла ее! -- крикнула Натела. -- Бумаги рассыпались всякие, Сэрж. Подберу и приду!
-- Только быстро! Я уже начал.
-- Что он там начал? -- спросил я Нателу и снова стал подниматься взглядом по ее голым голеням.
-- Что ты там начал, Сэрж? -- спросила Натела и опустила ладонь на мою шевелюру.
-- Любовью заниматься! -- крикнул он. -- Шучу: вино начал!
-- Заканчивай тогда без меня! -- крикнула и Натела. -- Я тоже шучу! Но ты, правда, пей, я пока занята.
-- Я помогу! -- и послышался скрип отодвинутого кресла.
-- Уходи! -- шепнула мне Натела и толкнула к выходу.
В дверях я опомнился:
-- А это куда? -- и кивнул на кипу бумаг в своем кулаке.
Беги, повторила Натела. Теперь уже жестом.
62. Все в мире прекрасно - и все в нем умирают
Бумаги я просмотрел за семейным обедом: расписки, письма и квитанции, выданные в разное время князьями Авалишвили разным грузинским синагогам, которым они периодически продавали Бретскую рукопись. Была еще копия решения суда о передаче библии тбилисскому горсовету. Было и скабрезное любовное письмо кутаисского большевика женеЪхохлушке, а рядом с его подписью проткнутое стрелою сердце и русская вязь: "Люби меня, как я тебя!" Еще одна любовная записка, без подписи и поЪгрузински: ты, дескать, стоишь - очень желанная - на том берегу, а я - очень несчастный - на этом, и между нами, увы, течет широкая река; что теперь делать? Жена моя предложила вздыхателю поплыть к "очень желанной", тем более, что, по ее словам, в Грузии нет неодолимых рек...
Внимание привлекла пожелтевшая газетная вырезка со статьей и портретом, в котором я сразу узнал Абона Цицишвили, директора Еврейского музея имени Берия. Согласно приписке, статья была вырезана из тбилисской газеты "Молодой сталинец" и называлась обстоятельно: "Беседа известного грузинского ученого с известным немецким романистом". Из текста следовало, что на московской встрече Фейхтвангера с еврейскими энтузиастами Абон Цицишвили рассказал мастеру слова о замечательном экспонате, хранившемся в его петхаинском музее, - о чудотворной библии. Повествуя ее историю, ученый особенно тепло отозвался об Орджоникидзе, заботливо отнесшемся к знаменитой рукописи и велевшем одному из своих доблестных командиров передать библию на хранение славным местным евреям-большевикам. После официальной встречи известный романист отвлек историка на частную беседу, но стал интересоваться не им, а самой первой владелицей Бретской рукописи - ИсабелойЪРуфь, иудейкой из Испании.
Товарищ Цицишвили любезно поделился с писателем своими изысканиями. Согласно одной из легенд, рассказал он, ИсабелаЪРуфь быстро разочаровалась в грузинской действительности и вознамерилась податься - вместе с вышеупомянутым сочинением - на историческую родину, то есть на Святую землю. Местные евреи, однако, которые тогда еще не были славными, но которых все равно поддерживали должностные лица из царской фамилии Багратионов, конфисковали у нее чудотворную книгу на том основании, что ИсабелаЪРуфь осквернила себя и ее не столько даже нравственной неустойчивостью, сколько контактами со странствовавшими по Грузии отступниками от обоих Заветов Ветхого и Нового. По преданию, разлученная с отцовским приданым, с Библией, испанская иудейка не достигла и Турции, - лишилась рассудка, скончалась и была похоронена на ереванском кладбище для чужеземцев. Бретский же манускрипт тотчас же утерял, оказывается, свою чудодейственную силу, удержав лишь способность к самосохранению; причем, даже эта сила пошла с годами на убыль, что подтвердили десятки случаев безнаказанного изъятия из книги отдельных листов.
О странствовавших еретиках, завлекших ИсабелуЪРуфь в свои сети, грузинскому ученому было известно лишь, будто они проповедовали неизвестное евангелие, которое начетчики отказались в свое время включить в Библию и которое приписывалось близнецу Иисуса Христа, Фоме. Господин писатель осведомился у товарища ученого - о чем же именно говорится в этом евангелии. Последний зачитал на память несколько пассажей, лишенных всякого смысла, как лишены его любые библейские пассажи. Под смех собравшейся вокруг собеседников толпы директор петхаинского музея воспроизвел следующую белиберду: "Ученики спросили Иисуса: Скажи нам, какой будет всему конец? Иисус ответил: Нашли ли, однако, начало, что ищите конец?! Ибо где начало есть, там будет и конец. Блажен, кто определит место свое в начале, ибо он увидит и конец, и не будет ему кончины во веки веков".
...С Нателой я больше не общался, но до ее переселения в Квинс слышал о ней постоянно. Хотя жизнь в Штатах напичкана таким количеством фактов, что слухам не остается места в ней, о Нателе - вдали от нее - петхаинцы сплетничали и злословили даже чаще, чем на родине. Фактам они и прежде предпочитали слухи, предоставляющие всем роскошь домысливать эти слухи и выбирать "нужные", но в Америке потребность в злой сплетне об Элигуловой оказалась особенно острой. Подобно любому народу, петхаинцы всегда признавали, что в насилии над человеком нет ничего неестественного и что страдание чередуется в жизни только со скукой. В Нью-Йорке, однако, их оглушила и подавила бешеная скорость этого чередования, - и поэтому Натела Элигулова в незабытом Петхаине стала для них тем символом, который помимо замечательного права быть несправедливыми и жестокими, приносил им убаюкивающую радость по-домашнему ленивой частоты раскачивания маятника жизни между пустотой и болью.