-- Что? -- треснул, наконец, голос в задних шеренгах.
-- Кто сказал "что"? -- выпалил я.
Гориллы повернули черепы и уставились на идеолога.
-- Что "что"? -- поднял я голос.
-- Ничего, -- пролепетал он.
-- Что у тебя за спиной? -- прорезался голос у Молотка.
-- Поднимите руки! -- взревел я. -- Все!
Подняли. Ладони у всех тоже вроде бы стали почти белые. "Что это мне взбрело? - мелькнуло в голове. - Белеющие негры?!" Присмотрелся к ладоням пристальней: да, почти белые! Тотчас же, правда, вспомнил, что так оно и бывает.
-- Что будет? -- спросил Крошка и проглотил слюну.
-- "Что будет?" -- повторил я, не зная и сам что же теперь будет. -Для вас уже никогда ничего не будет!
Подумал и решил выразиться проще:
-- Буду вас, падаль, расстреливать! -- и еще раз посмотрел им в глаза: вели себя, как мертвецы, - не дышали!
У Крошки от локтя до запястья кожа оказалась начисто содрана, и кровь, хотя уже высохла, была неожиданного, нормального, цвета. "Моя работа!" подумал я, но не испытал никакого веселья. Наоборот: представил себе его боль, и захотелось зажмуриться.
-- Мы же не хотели... -- выдавил он и заморгал.
-- Не хотели! -- поддержал его неоперившийся стервец.
-- Сколько тебе? -- спросил я.
-- Четырнадцать, -- заморгал и он.
-- Это мой брат, Джесси, -- вернулся Крошка.
Тон у него был заискивающий, но в нем сквозила надежда, будто со мной можно договориться - и не умереть... Хоть я и знал уже, что убивать не буду, по крайней мере, Крошку с братом, - мне не хотелось пока этого выказывать:
-- Ну и хорошо, что брат! -- выстрелил я. -- Вместе я вас и убью! И других тоже! Всех! Не вместе: поодиночке!
Джесси затряс головой и, метнув взгляд в сторону стоявшего у светофора Мерседеса, завизжал отчаянным детским фальцетом:
-- Помоги-ите!
Водитель отвернулся, а чистильщики осыєпали мальчика подзатыльниками. Обхватив сзади лапищами лицо брата, Крошка нащупал на нем рот и заткнул его. Я отступил на полшага и крикнул:
-- Никто не шевелится!
Крошка замер. Никто не шевелился, и Джесси тоже уже не кричал. Все - и это было смешно - стали хлопать глазами. В унисон. Стало ясно, что стрелять в меня никто из них не собирается. Скорее всего - не из чего. Стало ясно и то, что сам я тоже не буду убивать. Никого. Эти два обстоятельства неожиданно так опошлили ситуацию, что, удрученный ими, я не представлял себе из нее выхода, который не был бы унизительным или смешным. Я даже стеснялся запуганных сопляков: обещал расстреливать, а теперь, видимо, отпущу, как ни в чем не бывало. А впрочем, подумалось, за этим ли я пришел на свет, разбираться с ублюдками? Есть ли на это время у Нателы, лежащей в гробу за их спинами? Стало за нее страшно: даже сейчас, после смерти, ее история продолжала вырастать в зловещий символ. Вспомнил и о петхаинцах, которые ждут нас на кладбище, куда жизнь нам с Нателой попасть не позволяет. Негры тут ни при чем: они просто случились, как случайно случается все, - даже сама наша жизнь, которую мы проживаем только потому, что оказались в этом мире; как случайно не оказалось бензина в Додже, а у меня - денег, чтобы доехать до кладбища. Единственное, что дано нам - не создать или предотвратить случай, а каким бы он ни был, им воспользоваться.
-- Вот что! -- произнес я. -- Мне нужны деньги!
Негры ужаснулись тому, что есть вещи страшнее смерти.
-- Пять долларов! -- сказал я с невозмутимостью легендарного правдолюбца Клинта Иствуда.
Негры молчали и перестали даже хлопать глазами. Им не верилось, будто жизнь может стоить таких больших денег.
-- Семь долларов - и живите дальше! -- добавил я, прикинув, что надо платить и за тоннель.
Сопляки переглянулись еще раз, возмущенные быстротой, с которой росла цена за существование. Я остался эффектом доволен, и, хотя торопился, сообразил, что дополнительный доллар одарил бы меня шансом завершить сцену достойно: ленивым движением руки в стиле правдолюбца проткнуть банкноту в разинутую от ужаса Крошкину пасть, - воздать ему, наконец, за страсть к гигиене.
-- Восемь! -- воскликнул я - и допустил ошибку.
Не переглядываясь, сопляки встрепенулись, и в следующее мгновение всех их, как взрывом бомбы, выбросило в разные стороны. Летели со скоростью пошлейшей мысли: исчезли так же молниеносно, как молниеносно пришло понимание, что денег по-прежнему нет и наши с Нателой мытарства продолжаются...
Сцену завершили аплодисменты. Задрал голову на звук - и в окне над собой увидел молодую пару с круглыми лицами. Женщина обрадовалась, что я удостоил их внимания и толкнула плечом соседа. Тот тоже обрадовался, и они вдвоем захлопали энергичнее. "Да ну вас всех в жопу!" -- решил я, но сказал другое: попросил взаймы десятку. Испугались, захлопнули окно и опустили штору: за десятку можно вынести в прокат три фильма с Иствудом, который любит правду крепче, чем я, и этой своей любви находит единственно убедительное выражение в стереофоническом хрусте костей и в меткой стрельбе по прыгающим яйцам убегающих мерзавцев.
75. Оглушительная радость разрушения
Понурив голову, я шагнул к Доджу и снова - в который раз! - поправил в кузове Нателу. Потом прикрыл задние дверцы, втянул в легкие углекислый газ из выхлопных труб дернувшихся с места автомобилей и наметил себе добыть для начала квортер для телефона. Поднял с земли грязную паклю, намотал ее на конец бруска и, дождавшись красного света, шагнул к ближайшей машине. Улыбнулся водителю и кивнул сперва на свою грозную щетку, а потом на его чистое стекло. Тот замотал лысой головой и включил дворники: не дотрагиваться! Другой мотанием головы себя не утрудил - качнул мизинцем и тоже врубил дворники. Все отказывались и пускали дворники в пляс.
Догадавшись, что виноват мой непугающий вид, я сбил себе чуб на брови, насупил их и откинул челюсть. По-прежнему не соглашались: приняли меня, должно быть, за декадента. Я решил убрать из взгляда подобие осмысленности. Потом расстегнул на груди сорочку, открывшую вид на густую рассаду и впустил в голову помышление о человеке. Водители забеспокоились, и в предчувствии ужаса у них забегали глаза. Первый, с лысой головой, остановил дворники. Окрыленный успехом, я взбил торчком воротник на куртке и теперь уже - со скоростью лучших компьютеров - пробежался мыслью по всем категориям человечества: консерваторам и либералам, ебачам и импотентам, прагматистам и романтикам. Пробежку завершил помышлением о себе. Взгляд, должно быть, вышел эффектный: в благоговейном страхе дворники попрятались в гнезда под ветровыми стеклами, отливавшими кристально чистым светом.
Рыская между машинами, искал грязное стекло, и, приметив, наконец, пятнышко птичьего помета на боковой створке серебристого Ягуара, радостно к нему метнулся. Створка с пометом крутанулась вокруг оси, и изнутри выглянул доллар. Вместе с ним пробился наружу тот капризный женский голос, который, подобно Ягуару, производится исключительно в Великобритании:
-- Сэр, не откажите в любезности забрать доллар, но не трогать форточки! Благодарю вас!
-- Мадам! -- возразил я. -- Она загажена говном!
-- Это птичий помет, -- поправил меня Ягуар, -- и он мне мил! Благодарю вас!
Я забрал доллар:
-- Мне нужна не бумажка, а квортеры. Разменяйте!
-- Не держу, сэр. Извините и благодарю вас!
-- Возьмите тогда обратно! -- рассердился я.
-- Ни в коем случае! -- раздался мужской голос.
Оглянувшись, опознал и его: такие голоса, так же, как и раскоряченный фургон, из которого высовывался его обладатель, держат только хасиды в Бруклине.