-- Сейчас тебя, сволочь, протараню!
-- Нолик! -- ахнул я на русском же. -- Айвазовский!
Бульдозер застопорился, забуксовал и взревел:
-- Это ты?! Дорогой мой!
К изумлению Зари Востока, Нолик расцеловал меня и потащил к столу представлять как закадычного друга.
...В друзьях мы не состояли, хотя знакомы были с детства. Звали его сперва по-армянски - Норик Айвазян, а Айвазовским он стал по переезду из Грузии в Москву: хотел звучать по-русски и "художественно". Что же касается имени, Нолик, - за пухлость форм прозвал его так в школе я. Имя пристало, и при замене фамилии Норик записал себя в паспорте Ноликом, что при упоминании армян позволяло ему в те годы добровольной руссификации нацменов изображать на лице недоумение. В Штатах я читал о нем дважды. В первом случае его имя значилось в списке любовников брежневской дочки, но список поместило местное русское "Слово". Зато заметка в "Таймс" звучала правдоподобно. Рассказывалось в ней о кооперативных ресторанах перестроившейся Москвы, и в числе валютных был назван "Кавказ" у Новодевичьего кладбища. Упоминалось и имя кооператора - Норика Айвазяна, "московского представителя Организации Освобождения Карабаха".
...Оправившись от липких лобзаний с хмельными кутилами и с самим Ноликом, а также от водки, которую он перелил в меня из чайного стакана, я сразу же собрался попросить у него десятку, но решил сперва справиться о доходах. Ответ обнадежил: "Кавказ" приносил ему ежемесячно 40 тысяч "париков", - банкнот с изображением отцов американской демократии в зеленых париках. Вдобавок, вместе с полковником Федоровым, он затеял под Москвой дело, связанное с производством зеркальных очков. Хотя "снимал в лысых", то есть - в банкнотах с изображением отца советской демократии без парика, но даже по нынешнему курсу - это "20 больших в тех же париках"! Потом, безо всякой связи со сказанным, он пожурил американцев за то, что, как только они набирают несколько миллионов "париков", сразу же притворяются богачами, а богачи, сказал Нолик, - если не борются за великое дело, - омерзительны. На какое-то мгновение мне стало больно за то, что я покинул отчизну, но вспомнил, что на новой родине беженцы имеют и больше. В качестве их представителя я качнул головой и поморщился:
-- Сорок тысяч? Всего?! На двоих?!
-- Ты что?! -- возмутился Нолик. -- Толик срывает 50! Но ему и карты в руки: это его идея!
-- Какой Толик? -- спросил я, хотя не знал и идею.
-- Полковник Федоров, -- сказал Айвазовский. -- Я знакомил!
-- Который из них? -- оглядел я еле присутствующих.
Они гоготали по английски. Единственный, кто изъяснялся по русски, причем, в рифму, сидел напротив, выглядел полуевреем и не скрывал этого от соседа, которому сам же каждую свою фразу и переводил: "Мой отец - еврей из Минска, мать пошла в свою родню. Право, было б больше смысла вылить семя в простыню. Но пошло - и я родился, - непонятно кто с лица. Я, как русский, рано спился; как еврей - не до конца". Сосед посматривал на него с подозрением. Не верил, что полуеврей спился не до конца. Не верил и я: не тому, что до конца спившийся полуеврей не может быть полковником, а тому, что он ежемесячно срывает под Москвой 50 больших "париков".
-- Это он? -- спросил я Нолика. -- Это Толик?
-- Толик это я, -- сказал мне полковник Федоров, восседавший, оказывается, рядом, по мою левую руку, которую я, смутившись, сунул ему под нос и сказал:
-- Еще раз, полковник!
На полковника Федоров не походил потому, что на нем был яркоЪжелтый нейлоновый блейзер, а под блейзером - яркоЪкрасная тельняшка со словом "Калифорния".
-- Никогда б не догадался, -- улыбнулся я. -- Молод!
-- Эх! -- обрадовался полковник. -- Забыл бык, когда теленком был. А еще, знаешь, говорят: Молодость ушла - не простилась, старость пришла - не поздоровалась.
Айвазовский хлопнул меня по спине и воскликнул:
-- Каков ТоликЪто, а! Ума палата и руки золотые! У армян говорят: олень стрелы боится, а дело мастера!
-- Я армян уважаю, -- согласился полковник. -- Но у русских тоже есть свое: дело мастера боится.
-- Почти одинаково, только без оленя! -- сообразил я и добавил более масштабное наблюдение. -- Народ народу брат!
-- Философ! -- сообщил Нолик обо мне полковнику.
-- Философов тоже уважаю, -- разрешил Толик и выпил водку, а потом рассмеялся. -- А такое, кстати, слышал, - философское: "Все течет, все из меня"? Или: "Я мыслю, следователь, но существую"?
-- А что у вас за войска? -- рассмеялся я. -- Фольклорные?
-- Толик у нас полковник безопасности! -- ответил Нолик.
-- КГБ?! -- осмотрелся я. -- Или как это у вас называют?
Кроме попугая и Зари Востока никто на нас не смотрел.
-- Удивительно! -- сказал я Нолику. -- А говорил: в одном деле...
-- Новые времена! -- похвалился полковник.
-- А мы тут еще хотим ресторан перекупить у Тариела, -- добавил Нолик. -- Пора выходить на Америку!
-- Это дорого? -- согласился я. -- Выходить на Америку?
-- Наскребем! -- пообещал Нолик.
-- Молодцы! -- вздохнул я. -- Нолик, мне нужна десятка.
-- Как срочно? -- опешил Айвазовский.
-- Сейчас.
Нолик вытер губы ладонью и обиделся.
-- 10 тысяч?! -- разинул рот полковник и вылил в него рюмку.
-- 10 долларов, -- сказал я.
Айвазовский переглянулся с Федоровым и после выразительной паузы проговорил:
-- Мой тебе совет... бросай-ка на фиг философию и займись делом. Это же Америка! Даже у нас, в вонючем Совке, башковитый народ очухался и это... пошел в дело. Я тебе расскажу сейчас что делать, а ты выпей, не стесняйся! -- и снова переглянулся с Толиком. -- Что я тебе говорил вчера, Толик, а? Прав я или нет?
-- Я и не спорил! Народ говорит так: ворона и за море летала, а умна не стала! -- и повернулся ко мне. -- А ты пей и прислушайся к Норику Вартанычу: он дурному не научит! Таких мало: ему могилу буду рыть, а там нефть, например, найдут!
-- Так что же, Нолик, найдется десятка? -- спросил я.
-- Слушай, милый, -- опять обиделся Нолик, -- откуда я возьму десятку-то? Мы же тут ходим с чеками. "Тривилерс"! Да, Толик?
-- "ТриЪвилерс", "дваЪвилерс"! -- рассмеялся полковник. -- Трэвелерс! А мы тебе это... -- повернулся он ко мне. -- Хотим очки подарить! От них польза бывает, понимаешь? Дай-ка надену тебе, мы же друзья уже, дай-ка мне твой нос!
Я не дал носа. Поднялся и похлопал обоих по плечу:
-- Мне пора: у каждого Абрама - своя программа. Ну а таких друзей - за жопу да в музей!
-- Хорошо сказано! -- взвизгнул Толик.
-- По философски! -- рассудил Нолик.
78. Тайное в природе и в душе тайным и остается
Идти было некуда, и я машинально вернулся к телефону. Заря Востока рассаживала семинолок между борцами против апартеида, а я машинально же нащелкивал свой номер, хотя по-прежнему упорно не подходил к телефону на другом конце. За круглым столом не было уже ни овербаевца, ни непонятливой собеседницы: должно быть, поняла и удалилась с ним. Попугай смотрел уже не на меня, а на Чайковского, - и одобрительно кивал головой. Старику песня нравилась и самому:
Скажи мне, наша речка говорливая,
Длиною в сотни верст и сотни лет:
Что видела ты самое красивое
На этих сотнях верст за сотни лет?
Попугай навострил уши, а старик подмигнул ему и допел:
Ответила мне речка края горного:
Не знала я красивей ничего
Бесформенного камня - камня черного